beast with two (or more) backs

Всегда до мурашек пробирает эта резкая перемена настроения, будто выключателем кто-то щелкнул. Вот, на мгновение отпечатавшись в воздухе, затихает отзвук стека, приглушается боль, ослабляются веревки, соскользнув с запястьев тонкими змеями, – и глаза Станислава будто теплеют. Это почти до неузнаваемости меняет лицо: сглаживает черты, даже ямочки на щеках появляются. Ростик смотрит, как зачарованный – умел бы рисовать, запечатлел бы оба этих лица: и властное, и добродушное – но показывать не стал бы. Станислав не любит свою "темную" часть – а может, и вовсе боится. Вот и сейчас: обтирает бумажным полотенцем, а потом поднимает и тащит к кровати, как заботливая мамочка. Ростик так и говорит: – Еще чуть-чуть – и станешь на меня при выходе шапку натягивать. Совсем как дед стал... Ай! Холодные пальцы, коснувшись задницы, заставляют разгоряченную кожу пылать. Боль остро вспыхивает – и сменяется успокаивающей прохладой. – Надо будет – натяну, – отвечает Станислав, уверенными ненавязчивыми движениями размазывая крем по покрасневшим ягодицам. От этих едва ощутимых мазков Ростик совсем расслабляется, даже глаза прикрывает. – Натянуть-то натянешь. А с шапкой что? – ехидно спрашивает он, запустив руки под голову. – Дурак ты, Ростик, – беззлобно отвечает Станислав и, нагнувшись, целует в поясницу – губы касаются почти невесомо, будто перышко. – Можешь вставать. Он всегда такой, Станислав, как добродушный пес, но даже думать не стоит о подобном поведении во время сессии. Когда они еще только притирались, Ростик пробовал своего дома на прочность, показывая зубы – одного раза хватило, чтобы больше так не делать. Нет, Станислав ни за что бы не причинил ему вред, но от воспоминаний все еще колени дрожат. Извиваясь, как гусеница, Ростик надевает штаны и поднимается. Немного задумчвый, он начинает поправлять волосы и одежду – и не сразу замечает, как лицо наблюдающего за ним Станислава становится обеспокоенным – теперь даже морщинки появляются. – Ростик, а что с твоей рукой? – А? – рассеянно опускает взгляд и еле сдерживается от ругательств. Пластырь отклеился, и порез начал кровить. Ростик поспешно зажимает его, отводя глаза. – Случайно порезался, когда бутерброды делал. Станислав качает головой, но не читает нотаций. Он всегда хорошо расставляет приоритеты. – Надо обработать, – говорит твердо и строго, так, что Ростик покорно идет в кабинет, к аптечке, которая у Станислава как у любого медика – размером с маленького ребенка. Или не очень маленького... Садится за стол, молча наблюдая, как длинные узкие руки роются в ящике, звеня баночками. Наконец, Станислав раскладывает все необходимое и призывно протягивает руку. – Да это ерунда... – говорит Ростик, но ладонь вкладывает. Станислав подхватывает ее и внимательно осматривает – разве что не под микроскопом. Открутив другой рукой крышку, он выливает перекись в поддон, в котором лежит комочек ваты, и подхватывает его пинцетом. Но прикладывать не спешит – держит на весу, и Ростик наблюдает за тем, как перекись капает на темное дерево. – Ты опять ходил к отцу, – это не вопрос – Станислав слишком хорошо его знает. А еще медик отличит случайный порез от, ну, этого. – Зачем? – и добавляет мягко, зафиксировав руку большим пальцем: – Потерпи, будет щипать. – Рита звонила, плакала, они в ванной закрылись. Он меня едва задел, пьяный же был, еле нож держал, – угрюмо начинает Ростик, потому что скрывать больше нет смысла. – Или мне их бросить надо было, а? Огрызается скорее по привычке, потому что в глубине души стыдно – обещал же сразу звонить, если что. Станислав подносит пинцет к тыльной стороне ладони и резко прижимает ватку к порезу. Ростик дергается, невольно пытаясь вырваться, и шипит сквозь сжатые зубы. Попав на открытую ранку, перекись пенится, отозвавшись болезненными уколами. Станислав наблюдает за этим, чуть склонив голову, и в его взгляде проскальзывает что-то... острое. – Ты не сказал мне, – не спешит убирать ватку, наоборот чуть надавливает, заставив вздрогнуть и, всхлипнув, завозиться, и ведет вниз по порезу, – ни тогда, ни сегодня. Из-за этого рана открылась. Из-за наших с тобой игр. Его размеренный и покровительственный голос обволакивает, и Ростик с удивлением понимает, что сердце в груди начинает глухо биться о грудную клетку, время от времени сладко замирая. Несмотря на боль, из-за этого заботливого и твердого взгляда, уверенных движений и острого запаха перекиси в воздухе по-странному бегут мурашки, останавливаясь где-то на затылке. Изо рта вырывается тяжелый вздох. – В этот раз обошлось, но нельзя же так рисковать. Ростик, пожалуйста, звони мне в следующий раз, – Станислав пару раз кратко промакивает ранку – мурашки скатываются вдоль позвоночника, отзываясь теплом в груди – и, отложив пинцет, осторожно заклеивает порез пластырем. Поглаживает сверху и шутливо дует, как ребенку на коленку. – Чшшш, уже все. Ростик вдруг понимает, что дрожит, и заставляет себя расслабиться. Сердце не желает успокаиваться, и кровь в висках странно стучит. Станислав улыбается и, поднеся к губам Ростиковы пальцы, целует их, посмеиваясь. – Ну ты и егоза. Не знал, что так плохо переносишь перекись. Чужое дыхание оседает на коже. – Не знал, что ты скупил всю аптеку, – ехидно парирует Ростик, чувствуя, как предательски пылают от смущения скулы. Так вот каково это – когда заботятся.