The Wheel of Fortune

      Волны тихо бились о борт корабля, а Лэтти дышала полной грудью впервые за пару месяцев. Чилекс с каждой минутой становился все дальше, берег уже почти пропал в тумане, а одинокая путница, пустившая все свое обаяние на уламывание старпома взять ее хоть помощницей на корабль, дала волю слезам. Слезы как будто ждали подходящего момента, чтобы пролиться, и теперь падали в море, такое же горькое. Она плакала, вспоминая лицо Кендры — та улыбалась с эшафота, дерзко и открыто, как и всегда. Она плакала от боли — кожа, распоротая кнутами надзирателей, лопалась, стоило только напрячь спину. Магия моментально исцелила бы раны, но привлекать внимание было опасно, а боль была слишком хорошим напоминанием о том, что Чилекс готов подарить своей неверной дочери. Она плакала, вспоминая Мейса — пытки сломили его, и когда окровавленная голова покатилась по грязным камням мостовой, Лэтти лишь выдохнула с облегчением: ему больше не было больно. Она оплакивала и других — чьих имен не успела запомнить, но в основном горевала по друзьям: первым, настоящим и единственным, дарованными самими богами… И ими же отнятыми.       Из размышлений ее вырвал бодрый голос старпома: смуглый мужчина протягивал ей швабру. — Тебя на корабль работать взяли или бакланам счет вести? Лэтти вытерла ощутимо опухшие глаза, отодвинула отощавшую дорожную сумку и приняла швабру со всем оставшимся достоинством. Однако, старпом продолжал разглядывать ее, словно других дел у него не было вовсе. Липкий ужас и подозрение почти поглотили Лэтти, прежде чем он поинтересовался: — Звать-то тебя как, страдалица? — Кендра, — Имя вырвалось раньше, чем Лэтти осознала, что вообще несет: словно по щелчку в ней проснулась та самая способность лгать и изворачиваться, которая почти год позволяла ей уходить из дома и не вызывать подозрений. Старпом кивнул, развернулся на каблуках и заспешил по своим делам, а Лэтти все дивилась, как грохот ее сердца не слышен всему Авистану.

***

      Риддлпорт встретил ее гомоном толпы и тысячей чужих лиц. Она улизнула с корабля, не дожидаясь разрешения капитана, и теперь пробиралась вглубь незнакомого города, тщетно пытаясь запомнить расположение улиц. Она почти готова была танцевать, когда заметила ловко укрывшуюся в переулке лавку старьевщика. Старик с хитрым прищуром отвалил за святой символ Асмодея тридцать золотых. Они торговались, пока оба не охрипли, и разошлись довольными этой маленькой сделкой.       … На следующий день кошелек со всеми деньгами срезали. Кендра (теперь она представлялась так всем — тем, кто спрашивал, да и просто так) хотела было снова разрыдаться, но вспомнила о навыках, полученных в отчем доме. И о Скрипке. Ей ее подарил Мейс, когда впервые услышал, как она поет. Он, кажется, тогда рассмеялся и сказал, что не ждал услышать такой прекрасный голос у столь мрачной особы — и тут же всучил ей свою скрипку. Она, наверное, стоила целого состояния, но он наотрез отказывался забирать ее обратно: к угрозам, шантажу, и даже шуточным мольбам полуэльф оставался глух. Скрипка также была единственной вещью, которую Кендра забрала с собой: ее старый дневник к утру должен был стать золой в камине, краски заботливо оставлены поверх этюдников, а любимые книги превращены в хитроумное подобие баррикады — лишь для того, чтобы выиграть время, конечно. Если бы боги позволили Кендре уйти так, как она сама бы хотела — ее дом пылал бы не хуже жертв Ордена Костра погожим вечером. Так или иначе, Кендра тогда решила спеть — ту единственную балладу, которую она знала и пела в кругу друзей. Это была ужасно слезливая и трагическая история любви некоего Эредина и загадочной Лювин. Иногда Кендре казалось, что она состоит исключительно из плохих клише — там были поцелуи под луной, а также дева, купающаяся в водопаде, бабочки, божественное вмешательство и, конечно же, ужасная гибель обоих любовников. Кендра впервые спела ее только ради смеха, но, увидев слезы на глазах у настоящей Кендры, оставила насмешки при себе.       Через неделю у нее снова было золото, чтобы спать под крышей, и еще семь песен сверху. Одна ей даже нравилась.

***

      Магниммар поражал размерами. Кендре приходилось бывать в больших городах и раньше, но даже величественный Эгориан не мог сравниться с размерами столицы Варисии. Караван, с которым она шла последние пару месяцев, осел на каком-то постоялом дворе, а Кендра убежала исследовать город так же быстро, как когда-то убежала с корабля.       Последнее время в ногах обосновался странный зуд — все время хотелось куда-то идти, бежать и карабкаться. Как там в той песне пелось? «Я безнадежно влюблен в паруса, скрип башмаков и запах дорог» — эта любовь распускалась в душе, исцеляла старые раны и сбивала цепи, заставлявшие оглядываться назад со смесью страха и надежды. В душе оставалось только чувство свободы, и только иногда приходилось вспоминать — мать и отца, Лионеля и его самодовольную ухмылочку, смех Мейса, рассказы настоящей Кендры, их компанию: как они собирались и обсуждали, что будет лучше для всех, как строили планы и осторожно наводили мосты. Когда их кружок накрыли, до королевы оставалось всего ничего. Только сейчас Кендра-Лэтти понимала, насколько наивен был их план на самом деле. Убить королеву! И как она согласилась на такое? Может быть, у них бы и получилось, может быть, Чилекс был бы свободен, если бы не Лионель, решивший как-то со скуки проследить за сестрицей… И если бы не наивная дурочка Лэтти, которая так привыкла, что за ней никто не следит, что в какой-то момент потеряла бдительность и больше не оглядывалась.       Зато теперь Кендра могла сидеть на одной из стен, поигрывать на облупившейся скрипке и любоваться морем. Стоило ли все случившееся такой головокружительной свободы? Конечно же, стоило.

***

      В Старфолле ее даже узнавали — не все, конечно, но Кендра и не стремилась к славе. Ей нравилось идти и петь, и в идеале получать то, чего хочется. Для каких-то услуг хватало простой лжи, реже требовалась истина, где-то ожидали улыбки, порой нужны были деньги, а кто-то молил лишь о ее времени. Пару раз приходилось прибегать и к более опасным мерам, но удачно подвешенный язык выручал ее не раз до этого, полагалась она на него и по сей день. Причин довериться кому-то она так и не нашла, как и новых друзей. Все знакомства и связи были мимолетны, и Кендра почти не вспоминала о своем прошлом, предпочитая жить настоящим: сотни песен, историй и мелодий для скрипки составляли ей компанию, когда было особенно одиноко. Она могла позволить себе не помнить баллад о любви, она могла позволить себе выделяться — Кендра давно уже состригла свои длинные локоны, а короткие непослушные кудряшки щедро красила магниммарской краской для волос.       Больше не нужно было глотать горькие, словно морская вода, слезы — путешествия с места на место стали делом обычным и не было больше того, что обрывалось внутри, стоило вспомнить родные берега. Улыбка намертво пристала к лицу — не то ухмылка потерявшей всякий страх женщины, не то звериный оскал до смерти напуганной самозванки. И пусть самозванки, живущей чужую жизнь под чужим именем, но сорвавшей банк. Удачливой сверх меры, любимой слушателями и простыми горожанами (в основном за ядовитые куплеты в адрес аристократов всех мастей и расцветок), бесконечно упивающейся своей независимостью. Настоящей свободой.