The Wheel of Fortune

      Ни одно из своих сокровищ Дейран не хранит так же бережно, как воспоминания о жизни-до: взгляд матери, неспешные прогулки по саду после обеда. Возможность разговаривать с какими угодно людьми и рассказывать им вообще обо всем, что хочется, не превращая беседу в танцы на поле, сплошь перекопанном булеттой. Как-то раз на улице он увидел, как какая-то нищенка разворачивала свой кусок хлеба, завернутый в грязную тряпицу. Он было усмехнулся и проехал бы мимо, если бы полный ехидства внутренний голос не пропищал ему: “Глянь, да это же точь-в-точь ты в своих жалких попытках не забыть”. В тот день нищенка разбогатела на целый графский кошель, а Дейран высосал три бутылки красного эгорианского за вечер, но напиться у него так и не вышло. Он пытается убедить себя, что забыть просто не получается: еще бы, лучшие дни лучшей жизни. Но в какой-то момент он одергивает себя и понимает - помнить хочется. А это уже совсем другое дело. А еще ему хочется помнить Кендру. Кендру, которая громко смеется над ним, над отрядом, над богами и демонами. Кендру, которая никогда не узнает, почему он не рассказывает ей о том, что случилось в пороге небес на самом деле. Которая никогда не будет обеспокоена его судьбой настолько, чтобы запоминать его, хотя он очень старается делать действительно запоминающиеся вещи. Он хочет помнить то недолгое время, что они провели вместе, поэтому смотрит, как она спит и старается влезть в каждый диалог. Старается быть услышанным и увиденным. Старается оставить след. Но и рассказать об этом прямо не решается, поэтому записку, написанную в особенно плохую ночь, он прячет подальше. Но не совсем далеко, потому что надежда, вопреки всему, еще теплится где-то глубоко внутри.

***

      Кендра помнит щипки Лионеля, тесный корсет и тяжелые косы. Помнит зубрежку гимнов Асмодея, помнит приторный, душащий, запах благовоний. Помнит лица Мейса и настоящей Кендры, и вспоминает их каждый день. И каждый день проклинает свою память за то, что их образы не стерлись так же быстро, как образы всех попутчиков за последние десять лет. Голове, забитой песнями, легендами и картами Авистана ни к чему хранить столь давние дела, но Кендра помнит и ненавидит себя за это. Много раз она убеждала себя оставить прошлое в прошлом, и иногда ей даже казалось, что вот она, свобода - на улицах Старфолла и в тавернах Магниммара, среди толп Риддлпорта или в славном, раздутом от денег Питаксе. Но прошлое неизменно нагоняло ее: через месяц, два, два с половиной - самое большее, и больно било прямо в грудь, заставляя тратить вечер на песни для друзей, которых она больше никогда не увидит. Кендра презирает Крестовый Поход за то, что он кичится своей памятью: если бы они действительно слышали крики павших товарищей изо дня в день, если бы помнили каждое предательство так же ярко, как и она сама, они давно побросали бы свои маленькие пики и умотали в Магниммар заливать глаза. Дейран же презирает крестоносное движение просто так. Они неплохо находят общий язык. Кендра не замечает, как желание вставлять шпильки графу Арендею потихоньку уходит. Дейран отчего-то больше не хочет поддеть бардессу так, чтобы она снова обворожительно улыбнулась и показала зубы - очень острые, между прочим. Эта их то ли интрижка, то ли совместный бунт, перестает быть забавной. Когда Кендра находит записку в маленьком тайничке, она решает, что это розыгрыш и, зыркнув на товарищей желтым глазом, прячет клочок бумаги в сумку… И вспоминает о нем только через несколько дней, сидя в покоях и потягивая сладкое кьонинское. Записка короткая, но учитывая обстоятельства, Кендра решает поверить. И, впервые за десять лет, попытаться запомнить.