Почитай мне сказку, брат

~~~       Согласно старинным текстам Хримфакси, великолепного чёрного скакуна, богине Нотт подарил Один. Сложно судить, сколь давно это было, но время явно не измеряется даже веками до того мига, мгновения и момента, когда Король богов передал это величественное существо в дар лишь из собственной прихоти.       Локи переворачивает новую страницу книги напряженными пальцами. Бумага под его раздражённым, презрительным касанием чуть проминается — стоит дернуть сильнее, и она надорвётся, взвоет негромко, неслышно. Локи не дергает. Пускай и жаждет до одурения искромсать, отшвырнуть, поджечь. В нем клубится гневливость, кусачая, резкая, но дать ей ходу немыслимое в своём истоке действие — он вновь заперт и вновь под присмотром. Вокруг уже нет ни переливающихся полупрозрачным золотом волшебных стен, нет и Фандрала, отслеживающего смену караула, но в груди все не утихает ощущение: взгляд Хэймдалля направлен лишь на него.       Именно на него.       Новая страница тяжелой книги открывает ему большую, восхитительно исполненную иллюстрацию. Локи самыми кончиками пальцев поглаживает меж ушей нарисованного на ней коня — тот поднялся на дыбы, противясь судьбе, что уготовил для него Один. Но ведь никогда в Одине не было рвения вслушиваться в чужие желания. Он жил лишь собственными указами и наставлениями, не подвергавшимися осуждению, не подвергавшимися дискуссу или отказу.       Отказы для Одина всегда были тем самым свящённым, таинственным, что он с радостью, с лёгкостью, с потребностью разрушал до самого основания. И пускай давно в прошлом остался тот миг, когда этот жестокий бог выкрал его из его мира, по сей день Локи имел отнюдь не мало поводов злиться на него — Один делал то, что считал должным сделать.       Благодаря его подсчетам теперь Локи должен был прозябать в этом уродливом строении из самых дешевых материалов мироздания. Стекло, железные балки каркаса, каменные полы и стены — у Энтони отнюдь не было ни вкуса, ни чувства такта. Будучи в здравом рассудке, Локи никогда не создал бы себе дом, подобный этому. Убранство комнат было жалким, и пускай минимализм — так называлось это течение безвкусицы среди мидгардцев — был входу в этом мире, он лишь добавлял в Локи презрения, каждый раз, как ему приходилось отводить взгляд от окна.       Сейчас за окном была глубокая ночь. Под суровым надзором Нотт ее вместе с луной привёз Хримфакси. Запряженный и осёдланный богиней, он все ещё нёсся по небосводу. Где-то там, высоко и выше, он пробивал своими копытами мягкие облака и тяжелые тучи, он стремился вперёд — от одного края горизонта до другого. Самому Локи оставалось лишь догадываться о том, каким ныне путём небосвода мчался этот великий, величественный конь. Из окна, на полу у которого он устроился, не было видно, ни Хримфакси, ни богини Нотт. Из окна, на полу у которого он устроился, пред ним простирался весь презренный, смертный мир, и не было в нем ничего интересного, не было в нем ничего увлекательного или магического. Как, впрочем, и у Тора никогда не было вкуса. И Локи не желал даже пытаться искать то самое, за что его несуразный брат столь сильно любил этот безвкусный мирок.       Он не желал ничего, что было хоть сколько-нибудь связано с Тором.       Но, впрочем, когда это свершалось так, что кому-то было дело до его желаний?       К нынешнему моменту времени Локи уже успел отужинать, не без помощи механического голоса, по-видимому созданного Энтони, и переодеться. В той комнате, которую ему показала Наташа — без явного неудовольствия, лишь с напряжением и вниманием зелёных, поистине колдовских глаз, — была лишь постель, отдельная небольшая купальня и пустое помещение гардеробной. Вместе с этим, естественно, там были и тумбы с пустыми ящиками, и кресло из явно дешевой, пускай и мягкой ткани. Сетовать на то, что даже в камере дворца у него было более изящное, достойное его положения убранство, Локи не стал — по крайней мере вслух.       Хотя, впрочем, ныне у него ведь не было никакого положения. Думать об этом не хотелось, но чем дольше он вглядывался в иллюстрацию Хримфакси, тем больше думал. У него не было вопросов о том, отчего так нагло и бессовестно Всеотец сослал его, — а иначе это путешествие к глупейшим и слабейшим во всех девяти мирах назвать было нельзя, — отчего не выдал указаний самолично, отчего хотя бы не предложил, не обсудил происходящего. Один всегда был и оставался по нынешнее мгновение властителем миров. И спрашивать совета было отнюдь не в его правилах, как, впрочем, и договариваться.       Вероятнее, Один и сам понимал явственно — с Локи договориться ему не удастся ни при каких обстоятельствах. Именно поэтому он послал к нему Хэймдалля, до того все решив самостоятельно. Однако, у Локи были вопросы о том, отчего же главный бог и торов отец не забрал своё излюбленное, вызывающее лишь гордость и признание дитя назад во дворец. И на эти вопросы ответов у Локи было множество. Возможно, Одину не хотелось проверять, сможет ли детское, заколдованное — как Локи коротко объяснила Наташа, решив-таки ввести его в курс дела, — тело выдержать переход по радужному мосту. Ох, поистине печаль всех девяти миров была бы ужасающей силы, если бы его сердце, сердце Асгарда, умерло так бесполезно и банально.       А может Всеотцу просто захотелось позабавиться, наблюдая, как Локи разбирается с буйствами младшего. Отнюдь сам Один и через сотни веков не снизошёл бы до того, чтобы спуститься в Мидгард и самостоятельно позаботиться о сыне. Не сделала этого бы и Фригг — они все были напыщенными, пронизанными этой тонкой нитью божественного презрения, очень грамотно прикрываемого бесконечной любовью к более слабому народу. И сколь бы сильно Локи не любил мать, сколь бы сильно не уважал ее, он не обманывался.       Идею о том, чтобы отправить сюда именно его, вероятно, Одину принесла она. Пожалуй, из благих побуждений и материнского глубинного желания усмирить все разногласия между ними с Тором — все ее возможно существующие благие побуждения сейчас стояли Локи поперёк горла. Они были поистине даже хуже сводничества, коим грешили некоторые старые фрейлины при дворе, временами забавляясь тем, чтобы подослать к нему какую-нибудь прелестную, восхитительную деву, а после наблюдать, наблюдать, наблюдать, как Локи играется с ней, ухаживает и совершенно точно не собирается связывать с ней свою божественную вечность.       А может все было совершенно не так, но ему оставалось лишь строить догадки — логичные, но несуразные в пространстве отсутствия правды. Хотя, пожалуй, правда у него явно была, и правдой его была реальность: он встрял здесь, словно придавленный по сторонам двумя горными породами до момента возвращения Тора к его настоящему возрасту и сознанию. Реальность эта вызывала лишь раздражение и тошноту. В его комнатушке — назвать покоями это помещение у него не повернулся бы язык и после десятка кубков медовухи, — у постели уже лежала стопка книг. Все они были сплетены из разных языков и наречий, имели в себе бесчисленное, кажется, количество рисунков и знаков. Их принесли ему, чтобы он, как благородный и ничуть не запуганный младший брат, навёл порядок в делах этого смертного циркового сброда. Их принесли ему, чтобы он позаботился о Торе, столь ужасно околдованном и возвращённом в своё детское тело.       Браться за их чтение Локи отнюдь не собирался.       Пока что ему хотелось разве что прокрасться в комнату к Тору и в тихую его придушить. Жаль, сделать этого ему не позволил бы пристальный взор Хэймдалля, но отнюдь не собственные переживания. У Локи к Тору никак переживаний не было вовсе.       И если бы эта ложь была дворцом, она стоила бы Локи целой золотой сокровищницы Одина.       К нынешнему моменту не прошло и суток с того момента, как Локи объявился здесь, в этом поганом, бесполезном мирке, и весь его разум все ещё был занят раздражением. Оно мешалось, лезло под руки, не давая начать продумывать пути к побегу прочь, прочь из этого мира, прочь с глаз Хэймдалля, прочь из-под надзора папаши Тора. Раздражение кусало его мысли, отгрызало им хвосты и громогласно смеялось, не давая жизни раздумьям. С тяжелым вздохом Локи жмурит глаза, дергает головой неуступчиво — вновь он заложник, вновь он заточен и лишён столь важной, столь нужной ему свободы. И вновь он обязан нянчиться с Тором.       Будто бы не было ни уничтожения Йотунхейма, будто бы не было ничего — он вновь должен следить за тем, чтобы этот несуразный божок в своём гневе или бахвальстве не натворил разных страстей. Его пальцы вдавливаются в плоть страниц где-то под животом все так и стоящего на дыбах Хримфакси, и Локи остаётся лишь открыть глаза вновь.       — И тебя запрягли без твоего желания, храбрый, величественный… И тебя связали, — в грудине скребется душное, тяжелое чувство, а Локи все смотрит на иллюстрацию. Он шепчет покинуто, скованно и скалится в больном движении губ. Ему кажется, что вот сейчас Хримфакси взмахнёт своей чёрной, покрытой инеем гривой, ему кажется, что вот сейчас он заржёт, вскинет передние копыта, а после помчится вперёд. Ему кажется, что вот сейчас, лишь единый момент спустя, эта чёрная, животная буря устремится далеко — туда, где Один уже не сможет достать его, покорить его волю и всю его дикую суть.       Хримфакси не движется, и Локи только отводит тоскливый взгляд в сторону. Подле него, за толстым стеклом обрывается мир, что воздвиг для себя Энтони. Далеко внизу ярким огнями горит Нью-Йорк, по улочкам мечутся, будто взбешённые, железные автомобили. Они тоже горят, подсвеченные сзади и спереди, но на них, ярких и диких, что тот же Хримфакси, никто не смотрит. Нью-Йорк спит, и в своём сне он слишком похож на небо над Биврестом, изрытое светом звёзд и закручивающимися в воронки вселенными.       Оценить всю эту красоту Локи не удается. Что-то в его грудине сердце, его живое, ничуть не ледяное, настоящее сердце, гневливо жаждет разбить это неуёмное стекло, безвкусное, дурное, и после уничтожить весь этот мирок, столь сильно полюбившийся старшему. Уничтожить его до того, как Тор найдет себе новую игрушку, новое развлечение, и бросит его так же, как в своё время бросил самого Локи.       — Брат, ты не спишь… Я тебя потерял. Я пить хочу, — от входа раздается заспанный детский голос, и Локи вздрагивает крупным, резким движением. Он оборачивается рывком, захлопывает книгу резким движением. Тор стоит у дверного проема входа и трёт заспанные глаза рукой. Его золотистые волосы смялись после сна и в полутьме помещения выглядят серыми, нереальными. Изнутри Локи рвётся желание скривить губы, и не понять отчего больше — от того, что Тора вырядили в мидгардские одежды, длинные штаны и кофту со странными, нелепыми изображениями зверей, или от того, что тот вообще пришёл в себя раньше положенного. Стивен обещал, что негодник проснётся уже завтра.       И Локи верил, что к тому моменту его здесь уже не будет.       Что ж. Когда-то он ведь и в Тора верил — из этого ничего путного не вышло тоже.       В руках у Тора мягкий, золотистый лев — по размеру он чуть ли не в половину его меньше. В сумерках помещения он тоже кажется серым, но Локи вглядывается в него, всматривается. У льва мягкая, густая грива и плюшевые мягкие лапы. Идея подарить Тору именно это животное выглядит для самого Локи абсурдно, насмешливо — она явно пришла в голову Энтони. Потому что настоящий Тор, взрослый и истинный, был и вправду чем-то похож на настоящего льва. Помимо того, что во многом он был животным, отказавшимися в своё время усваивать всё множество правил этикета — пускай сейчас и не Локи, сидящему на полу у окна, было об этом судить — вместе с этим в Торе была эта царственная, самодовольная жила короля всех зверей. Именно так ведь бесполезные, смертные мидгардцы именовали льва. Сейчас он, плюшевый и беспомощный, безобидный, сереющий напротив огней спящего, ночного Нью-Йорка и греющийся в руках такого же беспомощного и маленького Тора, выглядит будто уродливая насмешка.       Брать во внимание то, как Тор прижимает к себе зверя, как обнимает его поперёк туловища двумя руками, как тот ему явно уже полюбился, Локи отказывается. Он не ведает будущее, но и не сомневается — пройдут дни, и эти полюбовные отношения развалятся. Тор найдет себе новую игрушку, а к старой остынет и забудет ее на века.       Как забыл когда-то и самого Локи.       Не собираясь отвечать брату, Локи взмахом руки подхватывает с сушки, находящейся на кухонной столешнице, кружку и подставляет ее под кран. Он дожидается, пока воды нальётся достаточно, а после отсылает кружку на стол. Та опускается со стуком, расплескивает немного воды, и уже подошедший Тор подхватывает ее обеими руками, зажав шею льва локтем. Он пьёт жадно, быстро. Несколько капель падает ему на кофту. Локи смотрит на него с еле-еле скрываемым презрением — Тор так сильно гордился своей дружбой с этими смертными, и куда его это привело?       Когда-то он ведь и дружбой с Локи гордился… Ах, пустое. Отвернувшись резким движением к окну, Локи пытается вновь вглядеться в ночной Нью-Йорк, ухватить нить повествования собственных мыслей — ничего не выходит. В отражении стекла он видит лишь маленького Тора: тот кажется сейчас иллюзорным, ненастоящим и игрушечным. Игрушечный мальчик возвращает опустевшую кружку на стол, утирает влажный рот рукавом, а после усердным движением этого же рукава стирает пятна воды со стола. Игрушечный мальчик подтаскивает своего игрушечного льва выше, обнимает его за лапу и не дает ему опрометчиво упасть на пол. От его заботливого отношения к вещам, — тоже поистине игрушечного, — Локи начинает тошнить, и в грудине откликается прогорклая злоба.       Закончив своё большое дело, маленький Тор поворачивается к нему. На мгновение Локи и взмолиться бы, чтобы только он не стал приближаться, но он не молится. Все боги, что могли бы внемлить ему, уже давным-давно мертвы, видимо. Его громогласного крика никто не услышит, не то что тихого шепота.       — А что ты делаешь? Уже поздно, брат, надо идти спать, — Тор приближается медленными босоногими шагами, и Локи прикрывает глаза. В нем вьётся желание, своими корнями уходящее к насилию так же, как корни мирового древа уходят в плоть мироздания. Тора не то что хочется, Тора требуется отшвырнуть от себя, накричать на него, отправить в постель и приказать никогда к себе не приближаться. Тора требуется…       — Его разум сейчас на уровне его возраста. По нашим меркам ему лет шесть или семь. Мы опросили его, рассказали, где он находится. Он совершенно ничего не помнит о нас, — в сознании Локи вскидывается короткое, быстрое воспоминание предыдущего вечера. Наташа с непроницаемым выражением на лице опёрлась о дверной проем на входе в его безвкусную, унылую комнатушку и внимательно следит за ним глазами, пока Локи обходит свою новую импровизированную темницу с громадными окнами и вряд ли удобной постелью. Она говорит и говорит и говорит, Локи хочется вышвырнуть ее прочь, но он только скалится презрительной улыбкой. Эта сумасбродная девка обращается с ним так, будто он не то что богом, даже грязью под ее подошвами не является. От этого клокочет яростью в горле, какой-то неистовой злобой и жестокостью. Но Локи лишь улыбается и дергает плечом — отмахивается от неё. Наташа продолжает: — Если ты обидишь его, я убью тебя.       Не сдержавшись, Локи смеется в голос — грубо, надменно. Она, шальная дурочка, явно думает, что он страшится смерти, но ведь смерть — лишь иллюзия сознания, а божественное сознание вечно. И он смеется ей в ответ, вызывая презрение поджатых губ и лишь большее напряжение прищуренных глаз. Это воспоминание остаётся во вчерашнем дне, а в нынешней ночи Тор приближается к нему. Полы его штанов скребутся по полу, но сколь бы Локи не хотелось, чтобы они уронили его или хотя бы замедлили, этого не происходит.       — Это же моя любимая книга, да? Почитай мне сказку, брат, — Тор останавливается подле него, оглядывается и прижимает крепче к груди свою игрушку. Несколько мгновений он раздумывает куда бы ему сесть, — игнорируя вовсе то, что Локи его совсем не приглашал и сидеть с ним не желает, — а после опускается прямо на пол. По полу елозит, подвигаясь ближе к Локи, к самой его руке.       Локи нужно что-то ответить, но все его мысли уносятся прочь, в ту сторону, где ему хочется отодвинуться, отстраниться, уйти прочь, убежать — каждое приближение Тора знаменует лишь его будущий уход. Локи ненавидит каждый из его уходов. Локи ненавидит каждый раз, когда Тор бросает его, отказывается от него.       Локи ненавидит.       Именно Тора.       — Нет, — протолкнув сквозь сжатые зубы короткое, четкое слово, Локи смотрит на Тора в упор. Ударить его он не в силах, и пускай буквально каждое существо во всем мироздании считает, что у него нет ни совести, ни стыда, ни любого благодатного проявления божественности, это отнюдь не является правдой. Правда прячется в словах Наташи о Торе, правда прячется в голубых глазах самого Тора, что сейчас смотрит на Локи с непониманием и легким разочарованием. В его жизни ещё не было того мгновения, когда он разрушил всё, что было Локи дорого и было им когда-то любимо.       У него было лишь детство, переполненное любовью к брату и грядущим радостным будущим.       У Локи были лишь руины, что когда-то именовались его великой, сердечной и нежной до тошноты любовью к старшему.       — Почему? — Тор подсаживается ещё ближе, будто его более близкое расположение поможет ему хоть как-то уговорить Локи, хоть как-то его упросить. Только Локи на его милость не сдастся. Никогда больше.       Никогда, никогда, никогда.       — Я не желаю читать тебе, — Локи поджимает губы, отворачивает голову к захлопнутой книге. Тор ему не отвечает. Он опускает голову, грустнеет и крепче прижимает к себе льва. Это его движение вызывает в Локи нудное, настойчивое и неуживчивое раздражение. Он всматривается в собственные пальцы, длинные, светлой кожи, лежащие поверх обложки твёрдого переплёта. Эта обложка прячет в себе все то, что когда-то тоже было Тору неимоверно любо и дорого. Эта обложка переполнена всем, от чего когда-то Тор отрёкся так же, как отрекался от всех своих игрушек. И Локи не мог понять, сколь бы долго не раздумывал. Он пытался принять на веру то, что дело было лишь в Торе, лишь Тор здесь был зловредным, избалованным мальчишкой, только вот вновь и вновь Локи с болью да ужасом возвращался к мелкой, пронырливой мысли.       А вдруг он просто не был достоин торовой любви? Вдруг он просто не был достоин этой братской дружбы, близости и принятия? Вдруг Тор, вырастая, просто понимал, что все его игрушки ему уже не по размеру, что все они глупее, слабее и презреннее его самого, и именно поэтому уходил от них прочь, в своё собственное будущее, прячущее бесчисленное количество новый, достойных его занимательных вещей?       И каждый раз этой мысли ему хотелось воспротивиться, встать на дыбы и заржать оглушающе. Ему хотелось убежать, унестись вперёд, взрывая копытами землю, что тот же Хримфакси. Эта мысль была для него больнее и страшнее поистине всего, что могло принести ему мироздание.       Для Тора все его мысли были недоступными и бесполезными. Сейчас он грустно замер, смолк, прижав к себе безопасного, безобидного льва, но не истекло и минуты, как Локи услышал его голос вновь. И в голосе этом была странная детская вера — лишь в него одного.       Лишь в Локи.       — У тебя был тяжелый день, наверное. Хорошо, — Тор говорит и вновь поднимает к Локи глаза. Тот только стискивает зубы, чтобы не выпустить наружу всю брань и всю свою злость. Держать в сознании мысль о невиновности этого Тора ужасающе сложно, но Локи только книгу раскрывает да быстрым движением пальца перелистывает страницы в поисках нужной. Если сейчас он не отвлечется, Хэймдалль явится по его душу и по хладное тело асгардского сердца. Вот верно будет потеха? Не будет. — Стив сказал, что меня заколдовали, и я стал маленьким… Это правда? Стив сказал, что я был большим. Взрослым.       Локи замирает и уставляется напряженным, тяжелым взглядом в иллюстрацию Хримфакси. Конь, замерший в едином, несогласном движении, на него в ответ не глядит и злости его не разделяет. У него своя собственная история, свой бунт и свой путь. Его путь Локи известен — от горизонта до горизонта в упряжи, держащей луну, и под управой Нотт.       — Я ему не поверил, но он тут, кажется, главный… Но я ему правда-правда не поверил. А потом пришёл ты, — Тор подвигается ещё ближе и укладывается ему на руку грудью, зажимая беднягу льва. Он трется щекой о плечо Локи, сонно зевает. Пока Локи изнутри разрывает от отвращения, от ужаса и от злобы, колкой, жестокой, Тор все продолжает, неугомонный: — Я тебя сразу узнал. Ты уже совсем большой, брат.       Локи и хотел бы пошевелиться, но он совсем не в силах. Вес Тора совсем маленький, в пору его возрасту и телосложению, только сам факт прикосновения, сам факт столь яркой, неожиданной близости заставляет Локи окаменеть. Когда-то давно они ведь и сотни раз спали в одной постели, разделяя кошмары Тора на двоих, и валяли друг друга в траве, а после все это истлело, вымерло. Прошли века — сейчас Локи и вовсе не помнил сколь давно в последний раз к нему вообще кто-то прикасался не из желания ударить его или повести куда-либо в качестве пленника.       Тор об этом, кажется, не задумывается вовсе. Он подсаживается ещё ближе, прижимается бедром к его бедру. Львиная грива еле слышно шепчет что-то насмешливое, соприкасаясь с рукавом рубахи Локи. Эта насмешка Локи не нравится. Ему вообще ничего не нравится из происходящего. Только Тор его не спрашивает. Он зевает широким движением, трёт глаза кулачком и лопочет ещё что-то тише.       Вслушиваться Локи не желает.       И все равно вслушивается.       — Не вези меня назад, хорошо… Отец будет браниться опять. Не люблю, когда он бранится. Стив говорит, что я ничего не сделал, но я знаю, что отец будет браниться. Он всегда бранится. Я ведь должен быть хорошим будущим царем, правда, брат? Я ведь должен… — чем дольше он говорит, тем тише становится его голос. Локи вздыхает, прекрасно догадываясь, что Тор засыпает прямо на нем. Так, впрочем, в итоге и случается: только смолкнув, он окончательно роняет голову Локи на грудь. Лишь льва к себе прижимает покрепче. Растяпа.       Раздраженно покосившись вниз, Локи закрывает книгу назад и вновь обращает свой взгляд к Нью-Йорку. Из-за ярких огней, суррогатов неба над радужным мостом, звёзд совсем не видно. Луны не видать тоже.       Пускай ему и хотелось бы — увидеть, как Хримфакси, бесконечно веря в иллюзию собственной свободы, несется по полуночному небосводу, ведя за собой луну и встряхивая своей инеистой гривой. Отчего-то Локи кажется, что Хримфакси лжёт себе о своей свободе тоже.       А может, Локи лишь слишком сильно судит других по себе. ~~~       Сон, будто норовистый, родовитый скакун, не желает идти в руки. Локи перекладывается с боку на бок, ютится в постели, стискивает в пальцах пахнущее свежестью одеяло. Неживой, нечеловеческий голос, созданный Энтони, внемлил ему и затемнил панорамные, широкие окна, только сон все не шёл, не желал обращать к Локи свой взор.       Пока перед глазами самого Локи был лишь Тор. Не собираясь становиться его искусственной подушкой для сна, Локи ещё с несколько часов назад ушел из того странного помещения, которому не было названия. Оно совмещало в себе просторную кухню и диван, установленный для отдыха и долгой беседы. Тор так там и остался, на полу у окна — Локи не собирался с ним няньчиться. Уносить его в постель, накрывать одеялом или взбивать подушку — поистине придурь. Тору стоило быть ему благодарным, что Локи заменил себя на одну из подушек дивана и не дал ему разбить головы об пол в момент собственного исчезновения с насиженного места.       Тор должен был быть ему благодарен!       Локи не мог уснуть. Неудобная перина под боком, чужеродные запахи и темнота… В запертой клетке грудины билось волнение, неуживчивое и бессовестное. Это волнение не давало ему уснуть. Оно тяжелило веки, но лишь смеялось — заснуть этой ночью Локи словно не было суждено вовсе. Он мог лишь вспоминать. Перед глазами были собственные покои, — ох, сколь же давно он не появлялся в них, — и легкая ночная полутьма. Выход на балкон, ведущий в купальню, а после и в его собственную спальню, всегда приносил ему по ночам мягкую прохладу да запахи Асгарда. Свежескошенная трава, ароматы материнское сада или мыла, используемого для стирки постельных вещей. В его покоях всегда пахло свечами, горящим воском, а ещё пахло ванилью, маслами из купальни и магией.       В этой безвкусной комнатушке пахло принуждением и опасностью. Верить в то, что среди ночи кто-то из циркового сброда столь любимых Тором друзей прокрадётся к нему ради убийства, Локи не хотелось — это поистине бы жутко должно было расстроить маленького Тора, ведь маленький Тор все ещё Локи любил. Маленький Тор ещё не нашел себе новой игрушки на замену брату. А все же Локи не мог уснуть, раздумывая о собственной безопасности, но все никак не имея возможности выловить хоть единую мысль о побеге. Раздражение билось в его груди в такт его сердцу, не давая мыслям жизни и бодрствования.       Согласно старинным текстам Хримфакси был могучим, сильным конем, что мог пересекать бесконечные в своей протяженности пространства без еды и воды. Его сила была его достоянием, как и его норов — храбрый, суровый. Он был самим воплощением ночи с россыпью инеистых звёзд на своей чёрной гриве. Перевернувшись на спину, Локи поворачивает голову и пытается вглядеться во тьму своей комнатушки. Ему не удается разглядеть лежащей на тумбочке подле постели книги. Где-то там, внутри неё, заперт ненастоящий, нарисованный Хримфакси, пока истинный, скованный и пойманный в дар, несется сквозь небосвод. Он ведет за собою луну, жаль, не по собственной воле, пока Локи, окунувшись во тьму, ощущает явственно — пропадает в ней, проваливается.       Ему вспоминается кочевание по вселенной после разрушения радужного моста и Тор. Для чего он держал его тогда, для чего не отпустил его руки, Локи не понять и по нынешний день. Пожалуй, ему нужно было бы Тора спросить, только имелось бы ещё у него желание с Тором разговаривать. Желания этого не было. Локи его и в глаза бы не видел ближайший век — он любил лгать себе ничуть не меньше, чем любил лгать другим.       Но даже тьме, соткавшейся вокруг него из тяжести одеяла, неудобной перины и воздуха, душного, плотного, не хотелось открывать ужасающей правды. По правде Локи чувствовал облегчение от того, что Тор все же был жив. Его не убило случайно в новом геройском стремлении ради защиты бесполезных, бессмысленных мидгардцев. Его случайно не уничтожило.       Но эта правда была не по нутру и самому Локи, а ещё в ней не было отнюдь никакого толка. Как не было толка и в бесконечном ожидании, что наступит день, когда все вернётся на свои круги, когда солнце взойдёт, когда Тор придёт к нему и вспомнит, как дорога ему была когда-то их дружба. Локи совершенно точно ждал, и лгал, лгал сам себе до бесконечности и обратно.       Пока его сердце тяжелила бесконечная боль утраты и ненужности, он лгал и стремился в неизвестность, в которой ничто его не ждало.       Иногда казалось, что своим уходом, своим отказом и своим ярким желанием возлюбить новую чудную игрушку, Тор забрал у Локи что-то важное. Забрал его часть вместе с собой.       От двери входа, хлипкой, бесполезной и отнюдь не сравнимой с дубовыми дверьми дворца, раздается тихий, переполошенный стук. Локи садится в постели резким движением, отбрасывает одеяло и на кончиках пальцев сам собой формируется шар света. Он, оттенённый зеленью его магии, поднимается к потолку, освещая безвкусное убранство спальни. Дверь приоткрываются. Это вновь Тор.       — Мне страшно спать одному, брат. Могу я поспать с тобой? — он заглядывает внутрь, на мгновение поднимает глаза к шару света. Локи смотрит на него неотрывно, запирая в себе всю брань и всю свою злобу, и подмечает, как у Тора восхищенно округляются глаза. Как и раньше, как когда-то в далеком детстве, магия Локи поражает его и радует. Это должно бы согреть внутри Локи его живое, дышащее сердце, но он только презрительно морщится.       Сейчас Тор мал, но как только он вернётся к себе настоящему, всё вновь воцарится, как раньше. А Локи вновь отбросят в темницы — ненужный, бесполезный элемент важного механизма вселенной.       — Нет. Отправляйся в свою постель, — Локи подтягивает к себе одну ногу под одеялом, сгибает ее в колене и пальцами, своими тонкими, светлыми пальцами хватается за собственное предплечье. Он выдавливает каждое слово сквозь зубы, впивается пальцами в собственную плоть. Тор уже протиснулся в щелку приоткрытой двери, но вот он весь, какой есть, маленький и словно бы тоже игрушечный, замирает на пороге. Его взгляд, столь радостный, пусть и сонный, перескакивает с магического шара света к Локи — он не понимает, моргает растеряно. И молчит.       Локи молчит тоже.       У Тора примяты волосы, но они больше не кажутся серыми. Шар света придает им оттенок болотистой зелени, светлый-светлый — они совсем короткие. Кончики прядей достают разве что до середины шеи. Кончики этих светлых, сейчас ничуть не золотистых прядей… В его маленьких, игрушечных руках все тот же плюшевый, безобидный лев — он смотрит прямо на Локи. Без непонимания, без угрозы в глазах и без единого выражения на морде.       А Локи может думать лишь только о Хримфакси. О том, как тот встаёт на дыбы, как бьет копытами воздух — он не желает подчиняться, пускай ещё и не знает, что заставят, принудят, покорят. У Локи в груди поднимается волна негодования, и то клокочет, рвётся, сплетаясь вместе с раздражением, вместе с болью и злобой.       Тор говорит взволновано и непонятливо:       — Ты злишься на меня? Ты никогда на меня не злился, брат… Почему ты…? — в его глазах отражается изумрудный свет, создавая иллюзию глаз самого Локи, и того выкручивает болью внутри. Сердце надрывается, а сам он только и желает, что скинуть этого злобного, невозможного и самодовольного старшего братца с самой высокой точки напыщенной башни Энтони.       Но ведь этот Тор не настоящий! Этот Тор — игрушечный, маленький!       — Выметайся из моей спальни! Сейчас же! — Локи дергает головой, скалится, а Тор только смотрит грустно и перепуганно. Он не повинен совсем, но Локи не смеет сдержать своей боли — Тор оставил его, как оставлял все свои игрушки, и отчего теперь ему должно было быть милым с этим божественным отродьем? Отчего теперь ему нужно было искусственно улыбаться да носиться вокруг этого золотогривого полудурка?       Для него ничего не изменилось, и пускай Тор не помнил, не знал пока, что сотворит в будущем, ему было не дано измениться. Уже вскоре этот бесполезный сброд смертных мидгардцев подыщет решение, что снимет с Тора заклятье, и все вернётся на круги своя. Тор вырастет и вновь забудет о нем до момента востребования. До того истинного момента, когда историй в его голове станет слишком уж много и в нем объявится потребность поделиться ими.       Всё вернётся на круги своя.       И Локи отнюдь не желает вновь ощущать, как Тор находит себе новую игрушку. Локи не желает вновь смотреть на его удаляющуюся спину и чувствовать, как земля уходит из-под ног, оставляя ему лишь пустоту внутри и невесомость снаружи!       — Брат, почему… — Тор обнимает своего дурного льва крепче, и Локи не выдерживает. Он не желает здесь быть. Он не желает покоряться. Он не желает этого заточения. И Тора видеть он не желает тоже. Пускай Один и не считается с ним да его желаниями, но кому-то начать считаться все же придётся.       Этой ночью его жертвой становится Тор — игрушечный, маленький, но с очень большими, непонимающими ничего совершенно глазами. Локи вскидывает руку и срывается на крик:       — Я сказал тебе выйти! — в этом крике его много злобы, но боль осыпается пыльной крошкой поверх гортани. Позволить Тору приблизиться — самое страшное, что Локи может только посметь заставить себя испытать. И поэтому он отталкивает его, взбивает копытами воздух, а ладонью да магией выдворяет Тора прочь и дверь за ним захлопывает. Из коридора слышится звук падения — Тор, вышвырнутый вон, не удерживается на ногах. А после он всхлипывает.       И Локи только обнимает себя руками крепко, в отчаянии. Когда-то давно он верил Тору и выбирал лишь его, но те времена истекли, прошли и вымерли. Тор ушел.       И, пускай сейчас он мал, но после, ох, после он ведь уйдёт вновь.       Из коридора доносится новый всхлип — детский, непонятливый и расстроенный. И слышится негромкий голос Наташи. Тор не плачет, очень держится, что-то ей отвечает. Локи жмурится до боли в веках и закрывает уши ладонями, мысленно в рыдании и мольбе обращаясь ко всем мертвым богам, чтобы только его увели, чтобы только его забрали, прочь и дальше. Боль невыносимой силы штормом проносится у него внутри.       А Боги вновь его не слышат. Наташа, впрочем, тоже. Но она забирает Тора с собой, ведомая чем-то, чего Локи никогда не понять. И благодаря ей, — пусть и без благодарности, — он выбивает себе часы свободы непомерно дорогой ценой. Перед глазами все стоит и стоит этот взгляд старшего — растерянный, грустный.       Локи чувствует к нему лишь отвращение и злость. И о свершенном ничуть не жалеет.       Но отчего-то заснуть в своем заслуженном, безопасном одиночестве так и не может всю ночь. ~~~