Catuskotika

I will run alone tonight without you by my side. There's no pain that I won't go through. One day the earth will open wide and I'll follow you inside. Because the only hell I know is without you. - Starset (Die For You).

- Дазай... Дазай, проснись... Дазай жалобно стонет ещё до того, как приоткрывает глаза. Над головой слышится смешок, и тяжёлая тёплая ладонь опускается на макушку, ерошит гнездо из спутанных каштановых кудрей. Анго не устаёт рассказывать о том, что такое расчёска, и уверен, что в волосах Дазая можно найти портативную приставку, несколько банок с консервированным крабом и пару-тройку воробьёв, но правда в том, что Дазай просто устал бороться со своей непослушной шевелюрой. К тому же, так уж получилось, что беспорядок на его голове каждый раз выглядит почти творческим, и ни разу ещё никто не придрался к нему по поводу внешнего вида. Кроме Анго, но этого зануду Дазай давно научился ставить в своих ушах на беззвучный режим. - Одасаку, скажи, что ты принёс кофе. - Прости, Дазай. - Я так и знал. А всё, знаешь, почему? Потому что весь этот мир - пылающая чёрным огнём бездна отчаяния и безрадостной боли, и... - Как драматично. Полагаю, раз у тебя есть время на театральщину, то и отчёты готовы? - У тебя нет совести, Анго. Я провёл здесь взаперти целых три часа и всё это время... - ... бессовестно спал, так что перестань разыгрывать из себя невесть что и возьмись за работу. Дазай даже над своим столом приподнимается, чтобы одарить коллегу взглядом невинного ягнёнка. Анго на этот взгляд не покупается и с хмурым видом водружает на край стола Дазая стопку из папок. Ровную стопку. Из однотонных серых папок. С тёмно-синими стикерами для заметок и пометок внутри. Бросив взгляд на рабочий стол Анго, Дазай в который раз испытывает острое желание разрушить царящий там идеальный порядок и, возможно, забросать весь угол шариками с краской, чтобы всё вокруг превратилось в цветной хаос. Желание это такое сильное, что у него зудят кончики пальцев. - Что нового? - вместо этого спрашивает он, откидываясь на спинку стула и покачиваясь в нём из стороны в сторону. - Босс недоволен отсутствием подвижек в деле, - пожимает плечами Ода, усаживаясь за свой стол. - И твоим отсутствием - тоже, - замечает Анго, поправляя очки. Дазай мимолётно задумывается, можно ли с помощью их линз устроить маленький поджог, а после пожимает плечами, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. Взгляд его прикипает к доске, увешанной фотографиями, заполненной маркерными пометками и стикерами, тут и там пересечённой натянутыми нитями, закреплёнными крошечными цветными кнопками-магнитами. - Конечно, он недоволен, - фыркает Дазай. - Убит его якобы близкий друг, и он хочет, чтобы главный гений участка взорвал свой мозг, но выяснил, кто сумел, да ещё и так ловко, убить ублюдка, который... - Дазай, - обрывает Ода и смотрит нечитаемым взглядом. Прищурившись, Дазай впивается в него таким же, а после, когда к Оде присоединяется ещё и Анго, вскидывает ладони в знак поражения и тихо цыкает. Кто бы знал, как его раздражает всё это лицемерие. Когда он познакомился с Анго и Одой, единственными мальчишками во дворе, которые не воротили нос от ребёнка в обносках из бедной полупьющей семьи, то решил во что бы то ни стало связать с ними свою судьбу, потому что людей надёжнее и вернее в его жизни не было. И всё было так хорошо. Мечта детства сбылась, когда они выросли, так и не разделившись, все вместе поступили в полицейскую академию, после начав и работать в одном участке, а теперь Дазай не знает, куда от этого бежать. Он знает, что его мозги устроены иначе, и что его понимание мира отличается от общепринятого, но невозможность говорить откровенно даже наедине, когда все трое запакованы в полицейскую форму, почти сводит его с ума. - Дазай... - мягко зовёт Ода, когда он отворачивается. - Мне нужно просмотреть эти папки и доделать отчёты, - монотонно отвечает Дазай, придвигая к себе стопку из серых папок. Напряжённо поджатые губы Анго и постукивание пальцев Оды по колену сами вырисовываются в голове, но Дазай отмахивается от этих картин. Не ему чувствовать себя виноватым. Правда на то и правда, чтобы быть по большей части неприятной, и то, что её замалчивают или отказываются озвучивать, не меняет того факта, что друг их босса был той ещё свиньёй. Да, не доказано. Да, жёлтые страницы любят раздувать скандалы и интригующие провокации на пустом месте. Но Дазаю хватило одной-единственной случайной встречи, чтобы понять, какой этот человек двуличный, скользкий, отвратительный тип. И то, что он обязан в настоящем проводить расследование его смерти, вызывает у Дазая острое отторжение. В целом, потому что ублюдок явно получил своё. В частности, потому что ему нужно придумать, на кого повесить смерть этого человека, ведь незакрытым это дело никто оставить не позволит, а закрыть его иным путём, увы, не представляется возможным. Взгляд в который раз скользит на увешанную будто новогодняя ель доску - расследование, частью которого и является друг их босса. Вот только Дазай впервые в жизни не уверен, что они смогут раскрыть дело. Да, он гений. Да, ему чертовски интересно. Настолько, что первое время он землю рыл носом, пребывая в экстазе от подвернувшихся случаев, которые в итоге ещё и связались в единое целое. Но в настоящем, чем дальше и глубже заходит Дазай, тем меньше ему хочется продолжать копаться в этом грязном белье, потому что среди него порой находятся такие нити, от прикосновения к которым руки хочется помыть растворителем. Кем бы ни был убийца, Дазай хочет пожать ему ладонь. Думать так - неправильно. Ну, так считает Анго. Дазай знает, так думает и Ода. Вероятно, так подумал бы каждый коп в любом полицейском участке по всему миру, и даже половина, нет, большая часть мирных граждан. Закон есть закон. Никто не освобождён от ответственности. Судьба преступников в руках уполномоченных властью беспристрастных судей. Идиллия, которая не соответствует грязной реальности, в которой подкупить можно каждого, были бы деньги. Или, для самых принципиальных святош, рычаги давления. Виновные выходят на свободу. Виновные продолжают свою праздную жизнь и продолжают позволять себе то, что должно быть под запретом. Они выше закона, потому что истинный закон есть шелестящие, будто кроны деревьев, банкноты. И потому что всегда будут люди, которым наплевать на чужое благо и важно только своё собственное. Дазай принимает это легко, ведь все люди - эгоисты, и он сам - яркий их представитель. Однако это не значит, что у него нет своих принципов. И бегать днём с огнём, разыскивая убийцу того, кого как минимум подозревали в подавлении человеческой воли при помощи практик, оставляющих шрамы на черепах, он не собирается. К тому же, он отличается от большинства людей своими взглядами на преступление и наказание. Одно время в их участке работал заезжий детектив из Осаки, и они не раз и не два разговаривали с ним на эту тему за чашкой кофе или чая в обед. Достоевский, Фёдор был исключительно интересным собеседником, но что Анго, что Ода пытались изолировать Дазая от него. Они говорили, этот скользкий тип им не нравится. Говорили, им кажется, что он дурно влияет на Дазая. Последнего это только смешило, потому что они и не знали... Они ничего, совсем ничего не понимали... Око за око и кровь за кровь - древние законы, по которым цивилизованное общество давно не живёт, и всё же традиции диких предков бродят, гуляют в генах. Можно ли обвинить мать, которая готова растерзать убийцу своего ребёнка голыми руками? Можно ли осудить одного человека за убийство нескольких подонков, месяцами проливавших кровь невинных в тени безликих ночей? Закон скажет - нет. Дазай вздохнёт и в который раз задумается о том, как сложна, запутанна и несовершенна система правосудия. Что бы он сделал, если бы его близким причинили боль? Ну, гипотетически, ведь у него нет никого кроме Оды и Анго. Впрочем, взять даже их. Такой внимательный и осторожный Ода; такой рассудительный и расчётливый Анго - они могут постоять за себя, и всё же. Если вдруг что-то случится, если вдруг их убьют, сможет ли Дазай передать убийцу в руки правосудия? Зная, что за убийство ублюдка запрут в четырёх стенах, но рано или поздно тот выйдет на свободу? Зная, что где-то эта сволочь ещё дышит, когда его друзья, с детства заменявшие семью, безвременно гниют в земле? Дазай знает ответ на этот вопрос - безоговорочное «нет». - Дазай... Плеча касается тёплая ладонь. Дазай вскидывает голову и по привычке мимолётно осматривается. Анго в кабинете уже нет, а за окном ясное небо укрылось тучами. Ода стоит возле его стола и смотрит привычно мягко и тепло, заботливо. Иногда Дазаю кажется, что мужчина принимает его за одного из своих подопечных, и сравнение это не то чтобы льстит, потому что присматривает Ода за малолетними хулиганами из близлежащего приюта - про таких говорят «мал да удал». Большей части нет и пятнадцати. - Тебе что-то нужно, Одасаку? - всё ещё немного безразлично спрашивает Дазай, давая понять, что не забыл их с Анго ненавистного ему укора. - После работы поеду в приют, - будто прочитав его мысли, примирительно улыбается Ода. - Хочешь поехать со мной? - Что, тот заносчивый сопляк опять начал подворовывать на рынках? - скучающе тянет Дазай, но чуть расслабляет плечи и кивает. - Да, конечно. Мне всё равно нечем будет заняться. - Хорошо, - кивает Ода и возвращается к своему столу. - Но прошу тебя, доделай отчёты, Дазай. Иначе Анго явится по твою душу. - Он был бы самым занудным демоном из всех, - криво улыбается Дазай, вновь косясь в «идеальный угол». - Знал бы весь мелкий шрифт и всё такое. Уверен, сам дьявол был бы от него в ужасе. Ода негромко посмеивается и качает головой с выражением лица, так и кричащим «кто-то из нас троих должен быть исполнительным и собранным, и мы оба знаем, что это точно не мы». Что ж, это правда. Если Анго - голос разума, то Дазай - голос лени и хаоса, а Ода - медлительной вдумчивости. Что, впрочем, недалеко от той же лени, по мнению Анго. Каждый раз он вздыхает и причитает о том, что его друзья и напарники - безалаберные дуралеи. Дазай уверен, Анго просто тащится, примеряя на себя роль матери Терезы или что-то в этом духе. Бывают же скрытые мазохисты, верно? - Одасаку? - зовёт Дазай, когда замечает, что тот замер возле доски. - Что не так? - Думаешь, мы поймаем того, кто это делает? - Конечно. Отвечая, Дазай рад, что Ода стоит к нему спиной и не видит выражение его лица. Если честно, Дазай и сам не знает, какое оно у него в этот момент, но одно он знает точно. Убийца, который взялся косить людей, определённо мастер своего дела. Такая богатая фантазия, столь искусные и разнообразные методы, и послужной список примечательный и - по скромному мнению Дазая - просто великолепный. Дазай не сомневается в своих гениальных мозгах и тонкой интуиции, но этот случай... Даже за исключением того факта, что ему не хочется и пальцем шевелить ради раскрытия убийств людей, которых подозревали во многом незаконном дерьме - и Дазай уверен, что небезосновательно, хотя и бездоказательно - он не знает, где и как им искать убийцу. Они даже не знают наверняка, один ли это человек, ссылаясь лишь на ювелирность и общие детали смертей. А ещё у них нет никаких улик. Буквально. Эта серия насчитывает уже четыре прогремевших случая, но ни одной зацепки в руках полиции так и не оказалось. Говорят, идеальных убийц не бывает, и каждый однажды совершает промах, но этот неуловимый киллер, наёмник, добрый самаритянин - кем бы он ни был - чертовски хорош. Он похож на дикого хищника с многолетним опытом. - Одасаку, дело «Мимик» ведь закрыто, точно? - щурится Дазай, вглядываясь в спину мужчины. - Андре Жид погиб в том взрыве, - оборачивается к нему Ода, вскинув брови. - Ты знаешь об этом. Ты был вместе со мной в тот день. «А ещё вы познакомились в книжном за пару месяцев до того дня, когда пришло время вскрывать карты, и несколько раз пили кофе вместе», - хочет напомнить Дазай. Но так ничего и не говорит, потому что не хочет задеть и потому что привык доверять Оде и Анго во всём. - Просто подумал, что это очень опытный человек, - пожимает плечами Дазай и вновь утыкается в свои отчёты. - Надо бы подёргать за ниточки. Возможно, очередной бывший вояка свернул не на ту тропу. Не первый и не последний. - Я разузнаю, - обещает Ода. Дазай безмолвно кивает в ответ.

***

Эта история банальна и жестока, как и все подобные истории. Красивая любовь. Разбитые надежды и мечты. И смерть в конце - куда же без неё. Без Многоликой в чёрном плаще поверх белого савана, несущей с собой запах мёрзлой земли и увядших цветов. Так пахнет теперь невеста, на девичьих щеках которой больше не красуется пыль нежного румянца. О, как счастлива она была в день свадьбы. Как ярко улыбалась и предвкушала с трепетом в груди грядущие дни, наполненные теплом, что соберётся кольцом вокруг её безымянного пальца. И неважно было, что всё так спонтанно. Неважно было, что всё так поспешно. Она любила, была любима в ответ и горела ярким огнём сладких грёз о будущем, безоблачном и радужном, которое ожидает её. Так почему же всё обернулось так? Почему? Эти вопросы крутятся в хорошенькой головке, пока она с шелестом фаты и длинного подола некогда белоснежного платья неторопливо бредёт по дому, похожему на лабиринт. Роскошь вокруг так пуста и бесполезна. Красный бархат, лепнина, позолота на дверных ручках - кто решил, что это что-то прекрасное? Кто решил, что мебель из редкого дерева и оригиналы картин, признанных мировыми шедеврами искусства, говорят что-то о своих хозяевах? Кто вообще пустил эту мысль в головы людей - о том, что достаток как-то влияет на содержимое человека, его нутро? Хотя, безусловно, это так. Всё это золото и блеск, и белоснежный мрамор под каблуками атласных туфель - всё это влияет на людей. Например, душу её любимого, как оказалось, это богатство развратило и отравило, превратило в чёрную гниль. Но разве могла она увидеть эту грязь? Нет. Его глаза смотрели так влюблённо и нежно. В его объятиях было так спокойно и легко. Когда он улыбался ей, весь мир переставал существовать, и в тот момент, когда его пальцы надели на её руку тонкое золотое кольцо, на её ресницах заблестели слёзы радости. Бабочки трепетали в её животе, и она представляла их прозрачными и светящимися, с голубыми крыльями. Вот только нож погасил их свет. Нож окрасил голубой багрово-чёрным, и потёки с её платья уже не отмыть. - Где же ты, любимый? - нежно зовёт она, открывая одну дверь за другой. - Что я сделала не так? Скажи мне, любимый, и мы сможем всё исправить. Миг, и тонкий слух улавливает биение чужого сердца: неровное, заполошное, почти неприятно грохочущее. Но она только улыбается, обращая взор некогда искрящихся жизнью светло-ореховых глаз на запертую дверь кабинета. Ах, её милый такой трудяга. Он днями и ночами мог просиживать в своём кабинете и ненавидел, когда его отрывают от работы. Кажется, из-за этого они и поссорились той ночью - их первой ночью, брачной. Он оставил её одну после телефонного звонка и сказал, что скоро вернётся, что ему нужно лишь уладить одно дело. А потом часы отсчитали третий час ночи, и она решила спуститься и найти его - прямо как сейчас. Они тогда поссорились, они точно поссорились, но... - Но ничего, любимый, - почти поёт она и дёргает за ручку запертой изнутри двери, выдирая её с держателем и кривыми острыми кусками древесины. - Ничего страшного, верно? Мы помиримся, любимый. Мы обязательно помиримся, ведь я так сильно люблю тебя. С лёгкой примирительной улыбкой на бескровных губах она заходит в кабинет и закрывает за собой дверь. Слышатся вопли и звук стрельбы, слышатся хруст и треск. Ветер стучит в окна и гонит мрачные тучи. Гаснет в их тени свет луны.

***

Неторопливо идя вперёд по парковой аллее, Чуя осматривается вокруг и поглубже вдыхает прохладный свежий воздух. Ему нравится осень, хотя раньше определиться с любимым временем года было сложно. Чуя выбирал то весну, потому что его день рождения в апреле; то зиму с её рождественским ажиотажем; то лето с возможностью носить лёгкую одежду. Осень он никогда не рассматривал всерьёз с её увяданием, мрачными красками и дождями. Но чем старше Чуя становился, тем больше осознавал, что дожди - это про промозглую сырую зиму, скупую на снег, а мрачные краски - про слякотную весну, которую красит разве что период цветения сакуры. Лето так и вовсе кошмар - городская духота и пыль душат и сводят с ума плавящимся под ногами асфальтом. Осень - это другое. Раньше Чуя думал, что это только в книгах и фильмах осень - пора багрового золота, мягких шарфов, шелестящих кленовых листьев и аромата кофе. Казалось бы, в городе одни дожди и сырость, да промозглый ветер - какая в этом может быть романтика? Но вот Чуе двадцать шесть лет, и он с уверенностью может заявить, что осенняя романтика есть, и она прекрасна. Кофе, книги, цвета и шарфы. Шарканье толстых подошв ботинок по асфальту и руки с покрасневшими костяшками пальцев в глубоких карманах парки, которые приятно греть о кружки с горячим чаем, кофе, какао или шоколадом. Ветер холодный и неприятный, забирается под шарф крупной вязки, но какой приятный запах он приносит - сырая земля и сухие листья, мокрый асфальт и общая осенняя парковая свежесть. Чуя с радостью бы собирал этот аромат в банки и хранил, как самое дорогое своё сокровище. И на контрасте со всем этим, как вишенка на торте - нет ничего лучше, чем сидеть на подоконнике, смотреть на дождь за окном, яркие зонты прохожих, и понимать, что сам находишься в тепле и комфорте собственной квартиры, и никуда не нужно спешить, идти. - Чуя! Это Чуя! Чуя-сан пришёл! Звонкие восторженные крики и смех Чуя слышит, не успев перейти перекрёсток, по ту сторону которого за парком находится детский приют. Если бы не тяжёлые ворота и строгие воспитатели, умеющие держать своих подопечных в узде, Чуя давно был бы снесён с ног шумной оравой детей, но нет. Все они толпятся по ту сторону высокого решётчатого забора, украшенного цветочными вензелями, сверля его сверкающими глазами всех возможных оттенков карего. Чуя в каждую пару любопытных и наивных глаз немного влюблён, поэтому даже не жалеет, что не успел выкурить свою антистрессовую сигарету. По дороге задумался и отвлёкся, а при детях дымить - последнее дело. Придётся на этот раз запивать стресс из-за очередной ссоры восьмилеток на тему «Чуя-сан женится на мне, когда я вырасту, а не на тебе!» жасминовым чаем в комнате главной воспитательницы. Не то чтобы Чуя против, конечно. Осенью он всегда за то, что поароматнее и погорячее. - А вот и я, малышня, - улыбается он, ступая на территорию приюта. С восторженным визгом дети бросаются на него, стремясь как можно скорее обнять. Этой группе от шести до одиннадцати, и каждого ребёнка Чуя знает в лицо, потому что половина из них забиралась в его постель из-за дурных снов, когда Чуя ещё жил в этих серых стенах, подрабатывая помощником главной наставницы, а со второй половиной, поступившей уже после его ухода, Чуя успел перезнакомиться и подружиться во время своих посещений. Не то чтобы он приходит часто из-за своей занятости на всевозможных работах, но для этих детей всегда найдёт время, потому что прекрасно помнит, как скучно среди серых стен и строгих правил. Только и радуют новые лица, даже если это переведённые из других приютов очередные несчастные одиночки с пасмурными взглядами и вечно поджатыми губами. - Итак, у меня для вас новые игры, сладкое и истории, - заговорческим шёпотом сообщает Чуя, склонившись к детям, и подмигивает им. - С чего начнём? На всех лицах расплываются счастливые улыбки. - Истории!

***

Как только Оду окружает орава его подопечных, Дазай незаметно сливается с тенью и покидает комнату. Не то чтобы он не любит детей. Просто они самонадеянны и глупы, и его тошнит от их несознательности. Тошнит не в плохом смысле, пусть и звучит это странно. Дазай просто считает всех детей истинным проявлением пороков и человеческих желаний и не хочет сталкиваться со всем этим до тех пор, пока разумы этих детей не будут обработаны кем-то другим и заперты в клетках более взрослых тел, головы которых будут задаваться вопросами посложнее, чем «почему трава зелёная, а небо - голубое?». «Ты просто завидуешь», - язвительно замечает внутренний голос. Хотя бы самому себе Дазай может признаться, что это так. Дети могут делать всё, что захотят. Они могут вести себя, как захотят. Кричать и плакать, вопить и устраивать истерики, разносить всё вокруг и плевать на чужие слова и авторитеты. Никакой ответственности и никаких границ. Как у Будды в кармане, а сверху только падают и падают всевозможные блага человеческие. Кто-то скажет, что дети бывают разные, что судьбы и семьи у них разные и не всегда самые счастливые, но Дазай знает это лучше других, потому и позволяет себе такую уверенность. Он вырос не в благополучной семье и выжил там чудом, не иначе, ведь про него постоянно забывали, а когда не забывали - синяки украшали его ноги и руки, спину и бока. Почти всё его тело. И всё же Дазай прекрасно помнит, что жизнь его была намного легче и проще, чем в настоящем, где правила и лицемерие, и снова правила, и глупые установленные кем-то законы и нормы, от которых его тошнит. «Возможно, мне не следовало подаваться в полицию», - сам себе в который раз мысленно говорит Дазай, бредя вперёд по унылому серому коридору и осматриваясь вокруг. Правда в том, что это был не то чтобы осознанный выбор или даже выбор вообще. Мечта стать полицейским жила в сердце Оды. Анго всегда хотел стать адвокатом, но из-за семейных перипетий, о которых до сих пор отказывается говорить, в итоге изменил свой выбор. Дазай же просто хотел быть рядом со своими друзьями. Он не знал, кем хотел стать, когда вырастет. Он никогда не мечтал на эту тему. Другие дети во дворе часто разбрасывались громкими словами о том, что полетят в космос или станут видными деятелями вроде политиков, но у Дазая в голове была пустота. Хотел ли он быть космонавтом, президентом, известным инженером, всезнающим профессором, удачливым хирургом или каким-нибудь спортивным гонщиком? Хотел ли он стать учителем, воспитателем, боксёром или простым менеджером в какой-нибудь фирме? Дазай не знал. Он никогда не заглядывал в будущее, предпочитая жить сегодняшним днём и выбирать из того, что подвернулось под руку. Поэтому, когда однажды Ода сказал, что хочет стать полицейским, чтобы спасать и защищать людей, Дазай согласно кивнул и заявил, что пойдёт по стопам старшего друга, и они станут самыми крутыми напарниками из всех. Такими, про которых однажды, возможно, даже снимут документальный фильм или что-то вроде того. Не сказать, что настоящее не нравится Дазаю. Его мечта сбылась. Он, Анго и Одасаку - все трое делят один небольшой, но уютный кабинет. Анго следит за порядком. Ода, домашний по натуре человек, постоянно пытается создать на работе ощущение нахождения дома: безделушками, рамками с фотографиями и домашними бенто. Дазай же отвечает за рабочую часть кабинета и готов - буквально - обниматься с доской для улик и небольшим стеллажом, где хранятся копии всех их дел, дабы не мотаться постоянно в архив и не тратить нервы на заполнение занудных форм для их выдачи. Вот только сама работа оказалась не так прекрасна, как Дазай ожидал. Защищать и спасать людей? Что-то во всей этой истории явно пошло не по плану. - ... а потом Минору решил, что он самый хитрый, - вдруг слышит Дазай негромкий, чуть хриплый голос и останавливается. - Он решил, что будет пробираться на кухню ночью, и тогда никто не узнает, что это он ворует конфеты. Чтобы его не поймали, он решил складывать под своё одеяло много игрушек, чтобы воспитатели думали, что это он спит в своей постели, а потом... Вскинув брови, Дазай подходит к очередной открытой двери и заглядывает внутрь, заинтригованный происходящим. Конечно, он не знает всех воспитателей этого приюта, но на третьем этаже обитает только четыре группы детей, и всех четырёх воспитателей Дазай знает из-за того, как часто приходит в это место вместе с Одой, которого почитают в этом приюте едва не за святой лик с его праведными лекциями и заботой о старших хулиганах. Но этот голос не принадлежит никому из них, и Дазай только убеждается в этом, когда находит глазами рассказчика. Первая мысль: приятный. Дазай в силу специфики работы и из-за одинокого детства, выработавшего привычку наблюдать за окружающими, очень тонко чувствует людей вокруг себя. Выражения лиц, улыбки, жесты, внешний вид - всё это за первые же минуты знакомства формируется для него в портрет, который постепенно дополняется деталями и изменяется, уточняется коррективами. И всё же, такая метка для незнакомца удивляет его, потому что очень давно Дазай не встречал людей, которые казались бы ему приятными. Даже Ода и Анго, если задуматься, не относятся к этой категории от слова «совсем», занудные зануды. Молодой мужчина, ровесник Дазая, вероятно. Одет довольно просто и по погоде, но что тяжёлые тёмно-вишнёвые ботинки на толстой подошве со шнуровкой по медным заклёпкам, что болотная парка, что тёмно-синий шарф крупной вязки - всё смотрится странным образом органично, хотя и снято. В настоящем незнакомец сидит перед детьми в безразмерной толстовке бордового цвета, и если на Дазае подобное смотрится мешком, в котором он хочет спрятаться - что недалеко от правды, если заглянуть ему в голову - то незнакомец выглядит по-странному мягко и уютно. Как кто-то, кто обнимет со спины в дождливый день и предложит горячего чая, чтобы согреть. На этой мысли Дазай встряхивает головой и сам себе удивляется: что за чёрт? Он этого парня в первый раз в жизни видит. С какой стати воображение вырисовывает его собственную съёмную однушку и прижавшегося именно к его спине рыжего? К слову, об этом. Яркие рыжие волосы - то, что бросилось Дазаю в глаза первым. И он бы подумал, что они крашеные, если бы не общая светлость кожи, разрез глаз и их цвет. Глаза у незнакомца, когда он замечает застывшего на пороге Дазая и смотрит на него, склонив голову к плечу, голубые. Смешанная кровь? С учётом хорошо поставленной речи и места встречи Дазай сомневается, что этот человек какой-нибудь заезжий турист. - Вам что-то нужно? - уточняет... Помощник воспитателя? Новый воспитатель? - Это Дазай-сан! - подрывается на ноги худощавый мальчишка с криво обрезанной косой чёлкой. - Здравствуйте! - Привет, Ацу-тян, - улыбается Дазай и треплет подбежавшего мальчика по голове. - Ты хорошо себя вёл? - Конечно! Чуя-сан говорит, если плохо себя вести, случится что-то страшное! - округлив глаза, шепчет Ацуши, вжимая голову в плечи. - О, в самом деле? - усмехается Дазай и поднимает взгляд на того, кого назвали «Чуя-сан». - Хотите узнать, что случилось с мальчиком, решившим, что от воровства конфет не будет ничего плохого? - зеркалит его усмешку воспитатель. - Почему бы и нет, - пожимает плечами Дазай, позволяя Ацуши утянуть себя за руку поближе к кругу из детей, и садится рядом с ним на одну из подушек. И, казалось бы, глупая выдумка, пародия на банальные сказки, но Дазай невольно заслушивается. Этот новый воспитатель хорош. Он явно вызывает у детей доверие и приязнь своей манерой поведения, открытостью и абсолютной естественностью. Он держится среди них как свой, а не как кто-то, кто стоит выше, является главным, и глаза детей светятся при взглядах на него. А уж как этот «Чуя-сан» подаёт свою историю... Сюжет до банальности прост: мальчик решил, что если будет подворовывать по ночам конфеты, никто ничего не заметит и не узнает, и не случится ничего плохого. «Чуя-сан» перечисляет в истории все уловки, до которых только могут додуматься дети: игрушки под одеялом, специально оставленные возле постели тапочки, стащенные у ребят постарше тусклые фонарики. Помимо этого присутствует и помощь со стороны, когда «дверь почему-то оказалась не заперта» и «сама удача благоволила ему, ведь удалось прошмыгнуть через коридор незамеченным». В общем и целом, банальщина. Самое интересное начинается дальше. Дазай ожидал, что мальчика поймает воспитатель. Дазай ожидал, что мальчик окажется заперт в тёмной кладовке, напугается и больше туда не сунется. Дазай даже ожидал банальности из серии «и больше этого мальчика никто не видел», потому что рассказ «Чуи-сана» под оханье и аханье приобретает всё более мрачные мотивы. Но ничего из этого не происходит. Вместо исчезновения или порки мальчик успешно ворует конфеты ночь за ночью, постепенно приходя к мысли, что никто не заметит пропажу и двух конфет, и трёх, и четырёх. А после мальчик и вовсе смелеет - наглеет - до такой степени, что решает, что ходить так далеко каждую ночь за конфетами ему лень, и можно сразу стащить всю коробку и спрятать в каком-нибудь укромном месте. Никто ведь его всё равно не поймает, раз до этого мальчик ни разу не попался. А там дальше даже если и заподозрят в чём-то, так чем докажут, если каждую ночь он - игрушки или одежда под его одеялом, и тапочки возле кровати - был в постели? - И что, Минору удалось это сделать? - шёпотом спрашивает одна из девочек, прижимая пёстрое плюшевое нечто к груди и взволнованно ёрзая на своём месте. - Удалось, - согласно кивает «Чуя-сан», и дети облегчённо выдыхают. Вот только взять эти приёмчики себе на заметку не успевают, потому что далее следует «вот только...» и печальное качание головой. - Только что? - нетерпеливо уточняет та же девочка. «Чуя-сан» улыбается. - Вот только после того, как мальчик украл коробку с конфетами, начали происходить странные вещи. Сначала ему показалось, что он так плохо чувствует сладость конфет, потому что очень нервничает, выбираясь по ночам к своему тайному убежищу. Но конфета за конфетой всё становилось хуже и хуже, и под конец... Когда «Чуя-сан» подаётся вперёд к детям и переходит на шёпот, все подаются навстречу, и Дазай с удивлением осознаёт, что тоже это сделал. Уж очень ему интересно, какой конец ждёт этого наглого жадного ребёнка. Беспредельно захватив всеобщее внимание, «Чуя-сан» начинает постепенно замедлять речь, делая жутковатые для детей паузы, а после занижает голос до лёгкой хрипотцы, скороговоркой проговаривает «а потом все оставшиеся конфеты стали на вкус как земля» и с громким «бу!» бросается на детей. С визгом и криками дети сначала бросаются врассыпную, а потом хватают подушки и бросаются в бой. Дазай, отшатнувшись от неожиданности, шумно выдыхает и несдержанно впечатывает ладонь себе в лоб. Чёрт возьми, он-то чего так шарахнулся? Ему давно не пять лет, да и в том возрасте, Дазай уверен, он был куда менее впечатлительным, потому что у него были затаённые страхи пострашнее того, что конфеты станут на вкус как земля. Он вообще ел в детстве сладкое? Дазай очень сильно в этом сомневается, потому что одно из самых ярких его воспоминаний - как Одасаку впервые угостил десятилетнего его клубничными моти. Дазаю тогда подумалось, что вот таково, оказывается, счастье на вкус. - Ну, как вам история? Вынырнув из своих мыслей, Дазай встряхивает головой и осматривается. Дети уже собрали подушки с пола и раскладывают на ковре коробки с играми. Те выглядят новенькими, коробки блестящие, совсем не потёртые, и Дазай переводит вопрошающий взгляд на воспитателя, вставшего рядом с ним. Тот пожимает плечами и засовывает ладони в карманы джинсов, склоняя голову к плечу и одаривая встречным взглядом. Ах да, его вопрос. - Занимательная, - подумав, честно отвечает Дазай. - Я думал, мальчик исчезнет без следа. - И какой смысл в такой истории? - фыркает «Чуя-сан». - Не знаю, - пожимает плечами Дазай, рассматривая оживлённые детские лица; потому что ловит себя на том, что при ином раскладе будет неприлично пялиться на лицо незнакомца. - Вам лучше знать. Вы же воспитатель, эм... Чуя-сан? - А да, точно, - встрепенувшись, «Чуя-сан» протягивает ему ладонь. - Накахара Чуя. И я не воспитатель. Просто прихожу иногда повидаться с детьми. - Дазай Осаму, - представляется Дазай и принимает ладонь. Рукопожатие выходит крепким, но приятным. Он ловит себя на мысли, что не хочет отпускать чужую руку, и тут же отдёргивает ладонь. - Приходите повидаться? Что-то вроде волонтёрства? - Можно и так сказать, - кивает Чуя. - Я выпускник этого приюта, так что меня здесь все знают, и я знаю всех. Заглядываю, когда появляется свободное время. - А сейчас вы... - Дазай? Задать типичный вопрос об учёбе или работе Дазай не успевает из-за заглянувшего в комнату Оды и рад этому, потому что устраивать допросы «приятным» людям не в его стиле. Если уж на то пошло, вести допросы вообще не его любимое занятие, если только его не вызывают в комнату допросов тогда, когда камеры выключены, чтобы он мог «неофициально» пообщаться с чрезмерно наглыми или самоуверенными подозреваемыми или обвиняемыми. Вот тогда Дазай с радостью садится за стол переговоров, а ещё лучше - встаёт у своей жертвы за спиной. В случае с Накахарой Чуей иррационально хочется самому оказаться на месте жертвы, и Дазай точно не собирается думать об этом. По крайней мере, не сейчас. Что на него вообще нашло? - Ода-сан, - не то здоровается, не то констатирует Чуя, и лицо его... Дазай не знает, как это описать. Нейтральное выражение лица, которое было у Чуи на протяжении разговора с ним, сохраняется, но его поза... Смещение центра тяжести, чуть напрягшиеся плечи и дёрнувшиеся в карманах джинсов ладони - Чуя выглядит готовым к рывку, который обычно совершают для того, чтобы встать стеной, преградой между кем-то и чем-то. Взгляд Дазая на секунду скользит по играющим детишкам, вновь возвращается к лицу Чуи, и тогда он понимает, что показалось ему странным. Взгляд. Взгляд Чуи при виде Оды опустел и покрылся тонкой наледью, как вода на реке в первые заморозки. Не ненависть и не затаённая злоба, но откровенная неприязнь и желание держаться подальше. Интересно. Дазай разворачивается к Оде и замечает, что тот одаривает Чую мимолётным напряжённым взглядом и опускает взгляд в пол, после поднимая его лишь для того, чтобы посмотреть на самого Дазая. Интересно вдвойне. - Ты закончил, Одасаку? - нейтрально спрашивает Дазай, решив разобраться во всём этом позднее. - Да, мы можем идти, - отвечает Ода и первым скрывается из виду. Хмыкнув, Дазай оборачивается к Чуе, что лисьим прищуром впился в опустевший дверной проём, и легко взмахивает рукой на прощание. - Что ж, было приятно познакомиться. Думаю, ещё увидимся? - Как знать, - помедлив, отвечает Чуя и переводит на него взгляд. - Вы его друг? - Как знать, - загадочно вторит ему Дазай. И со смешком покидает комнату, довольный вызванным фырком и закатыванием глаз.

|...|