Catuskotika

В воздухе витают соль и горечь. Холодный ветер бьётся, принося с собой сырость. Костёр вьётся, опаляя жаром и забивая лёгкие запахом жжёных трав. Камни костра совсем почернели. Кажется, чернота эта расползается во все стороны, пожирая отблески света. А там, внизу, бушует море. На скале так спокойно и легко, и кажется, что дороги всего мира открыты под ногами, но внизу рокочет и грохочет тёмная вода. Обрушиваясь на скалы, бросаясь на них в дикой бессильной ярости, она точит, точит, точит камень, желая обрушить его целиком в воду, пожрать. И камень поддаётся со всех сторон, но не там, где высится наверху поросший мхом старый валун, иссечённый глубокими бороздами. Борозды эти складываются в надписи на валлийском, и овцы с громким блеянием прыгают через костёр, опаляя шерсть, и несутся навстречу пропасти, оббегая этот камень со всех сторон и прыгая с утёса одна за одной. У этих овец зрачки ромбовидные. У этих овец чёрная кровь.

***

Резко распахнув глаза, Чуя какое-то время вглядывается в безликий потолок, а после медленно выдыхает и закрывает глаза сгибом локтя. Опять. Ему что-то снилось, Чуя точно это знает, но знает он и о том, что не видит снов. Ну, или не так, как все нормальные люди, потому что ни единого не отпечаталось в его сознании проблеском цвета или эхом звука. Лишь неприятное тянущее ощущение, переполняющее его порой поутру, даёт знать о том, что Чуя всё-таки видел что-то в темноте своих снов, и что это что-то важно для него. Вот только чем важно и что это вообще - Чуя понятия не имеет, оттого по пять или шесть раз в месяц его настроение весь день ужасно. И это не просто слова. Те, кто жалуется на своих знакомых со словами «да он как с цепи сорвался», просто не видели Чую. После подобных ночей его раздражает буквально каждая мелочь, и если возможно, Чуя старается не выходить из дома. Проблема в том, что у него столько подработок, что подобное счастье выпадает на его долю крайне редко, и если его работа включает в себя взаимодействие с людьми... Что ж, однажды его уволили за то, что он сцепился с наглым клиентом в кофейне и плеснул тому в лицо содержимым кофейника. Чудом, не иначе, это были поостывшие остатки, и пострадал только костюм клиента и его задетое эго, а не кожа лица и шеи получила ожоги энной степени. Столько крику было, а Чуя стоял в стороне, пустыми глазами глядя на растерявшего всю свою спесь мужчину, и остро жалел, что в кофейнике не было свежесваренного кофейного кипятка. Но сегодня Чуе везёт, потому что у него смена в маленькой пекарне, находящейся между бизнес-районом и парком развлечений «Cosmoworld». Везёт не рабочей сменой, разумеется, а тем, что Чуя проработал там больше полугода и отлично ладит с менеджером, которому сразу же пишет сообщение о том, что подцепил простуду и не сможет выйти в свои часы. Получив пару минут спустя по-приятельски насмешливый приказ сидеть дома и заливать в себя литры тёплого чая с растворёнными порошками с парой шуток на тему «что случилось с твоими заверениями, что ты не болеешь, Накахара?», Чуя со спокойной душой выбирается из постели и направляется в ванную. Часы показывают семь утра, и можно было бы попробовать снова уснуть, но Чуя знает - не поможет. Единственное место, где ему станет хоть немного легче, это...

***

- Городская библиотека? - сонно бормочет Дазай, потирая слипающиеся глаза. - Ты серьёзно, Одасаку? - Почему нет? - пожимает плечами Ода, плавно выкручивая руль и заводя машину на стоянку. - Разве поиски ответов в книгах не сойдут за твоё очередное «нестандартное» решение? - Одасаку, ты насмотрелся фильмов, - вздыхает Дазай и нехотя выбирается из машины, тут же ёжась из-за холода. Осень - это ужасно. - Это только во всяких второсортных детективах маньяки и убийцы берут за основу придуманные кем-то сюжеты и воплощают их в реальной жизни. Ну, или безумцы. - Безумцы тоже могут быть методичными, практичными и внимательными, - возражает Ода, закрывая служебную машину и включая сигнализацию. - Не все маньяки - мясники и не все мясники - маньяки. - И хорошо, - фыркает Дазай, обхватывая себя руками и вжимая голову в плечи из-за налетевшего ветра. - Не хотелось бы найти в приготовленном тобой мясном карри чей-нибудь палец или ноготь. В библиотеке даже в столь раннее утро людно. Дазай не удивлён, ведь это одна из крупнейших библиотек города, но количество посетителей в архивном зале одним своим видом вызывает головную боль. Впрочем, мысленно прикинув учебные сроки, Дазай намётанным взглядом вычисляет унылые лица студентов, пришедших искать материалы для своих зачётных или преддипломных работ. С учётом того, что в этой секции - название которой Дазай даже не знает, потому что зачем оно ему надо? - хранится много чего о кровавой преступной деятельности, вероятно, вокруг полно будущих специалистов по судебной медицине, в частности - психиатрии. - Итак, что мы ищем? - с унылым выражением лица интересуется Дазай, перекидывая снятое пальто через спинку стула и оглядываясь по сторонам. - Как всегда, - пожимает плечами Ода, снимая шарф. - Всё с пометками серийности и подшивки. Начнём с последней десятилетки, а там видно будет. Дазай бросает на друга недоверчивый взгляд, а после смотрит на стеллажи так, будто те лично нанесли ему оскорбление. И, чёрт возьми, почти так и есть, потому что эти широкие полки бесконечные. Они вьются во все стороны и вверх заполненными секциями, полными книг, папок и библиотечных кодов для частных запросов, и у Дазая от одного только взгляда на них начинает болеть голова, а ещё спина и задница, которая будет отсижена на твёрдом деревянном стуле. Возможно, ему всё же стоило быть поласковее с Анго, и тогда в настоящем он сидел бы в кабинете, а Анго был на его месте, но сделанного не воротишь, и вот «безалаберный, бессовестный и абсолютно несносный» Дазай здесь. - Что ж, начнём, - вздыхает он и первым направляется к книжным полкам. Делая мысленную пометку никогда больше не доводить и без того раздражённого с утра Анго.

***

Перелистывая страницы любимого сборника кельтских легенд, Чуя рассматривает цветные иллюстрации к тексту, полные пламени и ритуальных знаков, и невольно устремляет взгляд сквозь страницы, задумываясь о том, что было бы неплохо устроить для детей в приюте празднование Хэллоуина. В своё время, когда Чуя был маленьким, он очень хотел хотя бы разок поучаствовать в чём-то подобном, но в те годы денег у приюта было кот наплакал, и рассчитывать на такое не приходилось. Поэтому вместо тыкв и конфет у Чуи было только собственное одеяло, наброшенное на плечи, и огарок стащенной свечи, с которой он поднимался в пыльную башню заброшенного на тот момент северного крыла, чтобы просидеть несколько часов в темноте, придумывая для местных мышей жутковатые истории о призраках и потерянных в приюте мальчишках. Порой удавалось так напугать самого себя, что Чуе даже мерещились шепотки в тенях и неясные шорохи, будто кто-то постукивает когтями по рассохшимся доскам пола. Отчего-то это приводило его в дикий восторг вместо леденящего кровь ужаса. Казалось, что ему доступна какая-то тайна, неведомая больше никому. - Я был чертовски странным ребёнком, - бормочет Чуя себе под нос. И дёргается, когда прямо перед ним на стопку книг опускается стаканчик с кофе. - Правда? Вскинув голову, Чуя впивается взглядом в улыбающееся лицо и только хочет огрызнуться, как... Всё раздражение из него испаряется. Тлеющее с самого утра, только сильнее разгоревшееся в вагоне метро по дороге в библиотеку, оно ощутимо клокотало в Чуе, дожидаясь своего часа, чтобы вскипеть до максимума и выплеснуться на кого-нибудь волной ругани или и вовсе обернуться грубой стычкой. Но стоит Чуе взглянуть в тёплые карие глаза, и в голове приятно пустеет, плечи сами собой расслабляются, а в грудной клетке поселяется покой. Что за чёрт? - Дазай Осаму, - вспоминает он и окидывает взглядом абсолютно пустую секцию мифологической культуры и истории. - Откуда ты взялся? - Я здесь по работе, - отвечает Дазай, присаживаясь на край столешницы. - Увидел тебя и вот, решил поздороваться. Любому другому в этой ситуации Чуя ответил бы что-нибудь саркастичное или ядовитое, но этот Дазай Осаму... Что-то с ним не так. Чуя не знает, что именно, что удивительно с его чутьём на людей, и его это изрядно раздражает, а от подобных вещей со своей вспыльчивостью он предпочитает держаться подальше. Вот только стоит их взглядам столкнуться вновь, и опять вся агрессия Чуи гаснет. Не получается разозлиться на этого парня за то, что нарушил его уединение, и через несколько секунд безмолвной игры в гляделки Чуя понимает, в чём дело - в симпатичной мордашке. Но дело не столько в том, что Дазай Осаму - смазливый красавчик - как раз в его вкусе, а в том, что при взгляде на него Чую начинают одолевать странные чувства и желания. Например, хочется взлохматить ему волосы или поправить сбившийся ворот кремового свитера крупной вязки, задев при этом тёплую кожу шеи пальцами. Хочется... Понежничать? До этого подобные желания вызывали только дети в приюте, одними своими наивными взглядами вызывающие в нём острое желание позаботиться, обогреть и защитить, от всего мира. И опять же, что за чёрт? Они даже не знакомы. Знание имён друг друга ничего не значит, не в счёт. - По работе, - сдержав порыв хорошенько потрясти головой, чтобы вытряхнуть из неё всё это, Чуя откидывается на спинку стула и окидывает Дазая пристальным взглядом. - Разве ты не студент или вроде того? - Это комплимент моей внешности? - хлопнув ресницами, Дазай кокетливо поправляет кудри и стреляет в него наигранно томным взглядом. - Вот так сразу? Зная лишь имена друг друга? - Вау, по тебе плачет театральный, - позабавлено фыркает Чуя и забирает стаканчик с кофе, на котором нет имени, лишь кособокое солнце с жирными маркерными лучами. - Итак, кофе. Решил умаслить? Зачем? - Кажется, тебе не очень нравятся копы, - Дазай всё-таки пересаживается на соседний стул и делает глоток своего напитка. Заметив пристальный взгляд, пожимает плечами. - Просто наблюдение. Ты весьма... Своеобразно отреагировал на Одасаку. - Так ты тоже коп, - без энтузиазма отвечает Чуя. И пробует свой напиток, хотя секунду назад в нём вспыхнуло острое желание снять крышку и вылить всё содержимое на голову очередного идиота, который шляется по приютам и засоряет головы детям всяким ненужным мусором. Кофе оказывается не таким, как он любит - сложно выдержать баланс горечи и сладости топпингов - но неплохим. Это подкупает, как и воцарившаяся тишина. Вот только она такая... Странная. Чуя готов возненавидеть это слово, но так и есть. Даже просиживая часы за книгами с разнообразными мифами и легендами, погружаясь сознанием в другой мир, он усмиряет вспышки своей спонтанной агрессии лишь к вечеру, но вот Дазай Осаму сидит рядом с ним в своём дурацком бабушкином свитере, запах кофе смешивается с запахом книжных страниц, и всё становится... Терпимым. И не просто терпимым, а исчезает затаённое желание бежать непонятно куда и делать непонятно что. После этих идиотских снов-не-снов Чуя порой ощущает себя так, будто его куда-то тянет как магнитом, а куда - он не знает, и остаётся только биться о стены, будто мотылёк о стекло лампы - больно и бессмысленно. Ну, в его случае - агрессивно и бессмысленно. - Итак, ты поздоровался. Это всё? - вскинув брови, интересуется Чуя. Дазай склоняет голову к плечу, окидывая его явно изучающим - и чуть игривым - прищуром. - А ты не слишком-то приветлив, да? С детьми ты куда милее. - Потому что они - дети. Милые маленькие комки ваты. Или ты ждал, что я и тебя посажу к себе на колени и буду целовать в макушку? - Не то чтобы я отказался бы, если... Если... Чуя едва подавляет смех. Забавно наблюдать за тем, как Дазай Осаму осознаёт, что только что ляпнул, и замолкает, заливаясь едва заметным прозрачным румянцем. Это определённо физиологическая особенность, и стыдливость этому типу точно знакома лишь понаслышке, но Чуя ценит попытку безмолвного извинения мимолётным взглядом. Он совсем не знает этого человека, но уже уверен в том, что язык у Дазая Осаму без костей, любовь к выкрутасам в крови и напрочь отсутствует понятие личного пространства и какое-либо искреннее признание распространённых типичных социальных норм и границ. А ещё он, определённо, очень любопытный, потому что только такой человек подойдёт «поздороваться» к тому, с кем виделся один-единственный раз в жизни: совершенно случайно и чёрт знает сколько времени назад. - Итак, тебе нравится мифология? - спрашивает Дазай, поводя своим стаканом в сторону книг. - Итак, тебе нравится отлынивать от работы? - спрашивает Чуя, покачиваясь на задних ножках стула. - Клевета и ложь! Я ранен в самое сердце, - в ужасе вскрикивает шёпотом Дазай и хватается за сердце. Чуя всё-таки не выдерживает и негромко смеётся. Ну что за придурок? Чуя знает многих людей, и среди них есть те ещё кадры - один Липпманн чего стоит - но Дазай Осаму такой... Чуя даже не знает, каким словом его описать. Приятный? Да, пожалуй. Казалось бы, они совершенно незнакомы, но вот Дазай Осаму вторгается в его уединение, навязывает своё внимание и несёт полный нелепости бред, но всё, что Чуя ощущает, это не раздражение и желание уйти и никогда больше не видеться, а как напряжение, охватывающее его с самого утра, слабеет, перестаёт давить на плечи бетонной плитой. - Мне нравится мифология. Точнее, некоторые её разделы и направления, - признаётся Чуя и приподнимает стаканчик с кофе. - Мне нравится отлынивать от работы, - с невинным выражением лица отвечает Дазай и поднимает свой стаканчик, будто в их руках бокалы с шампанским. - Но только иногда. Движение руки так близко позволяет, наконец, почувствовать запах чужого напитка, и Чуя беззвучно хмыкает. Он бы подумал, что такой человек, как Дазай Осаму, пьёт исключительно крепкий чёрный кофе или же, наоборот, переслащенную жижу, от которой зубы ноют, но нет. Обоняние улавливает терпкий аромат бергамота, и Чуя ненавидит картины, которые мгновенно вырисовывает его воображение, но оно всё равно это делает: его забитая книгами однушка, маленький мягкий диван и они двое, делящие один плед на двоих и распивающие горячий чай, пока за окном льёт как из ведра. Возможно, голова Дазая лежит на его плече. Возможно, Чуя и в самом деле периодически целует его в мягкую макушку, пахнущую травяным шампунем. Чуя не понимает, какого чёрта с ним творится, и не уверен, что хочет понимать. - Итак, ты был странным ребёнком? - спрашивает Дазай, заставляя вновь обратить на себя внимание. - В чём это проявлялось? Всегда слушался взрослых? Верил каждому сказанному тебе слову? Не любил пудинг? - Я думал, тебе будет куда интереснее, почему я терпеть не могу Оду Сакуноске? - вскидывает брови Чуя. Дазай лишь пожимает плечами. - Не думаю, что ты вот так запросто расскажешь правду, поэтому мне предстоит для начала втереться к тебе в доверие и всё такое. - Профессиональные штучки со мной не сработают. Если человек не хочет говорить, он не будет говорить. - Любого человека можно заставить говорить. То, с какой лёгкостью Дазай говорит это, заставляет Чую приглядеться к нему. Он привык, что все копы - либо святоши, либо брызжущие слюной истерики, либо полнейшие ленивые недотёпы, но Дазай Осаму... Он говорит так естественно. С учётом того, что Чуя знает о работе полиции в целом, он не припоминает, чтобы там одобряли жёсткие методы ведения допросов. По крайней мере, это якобы не существует, пока не озвучивается вслух. Конечно, Чуя не идиот и знает, что в серых застенках чего только не происходит, особенно когда подозреваемые те ещё ублюдки, но он не ожидал подобного высказывания от человека, который работает вместе с этим святошей по имени Ода Сакуноске. - В самом деле? Усмехнувшись, Чуя заглядывает в чужие глаза в поисках истинного отношения к вопросу, и по его коже пробегает дрожь. Дазай кивает ему с эфемерной улыбкой, но его глаза... Там полная осознанность и готовность выбирать подобное, если придётся. Ни тени вины, но нет и сопутствующего проблеска отношения из разряда «иногда нам приходится делать то, что не хочется». Нет. Нет, Дазай Осаму не из тех, кому «не хочется». Его взгляд, потемневший и потяжелевший, полон безразличия. Как будто вести нормативный допрос и вести допрос «с пристрастием» для Дазая Осаму одно и то же, не подразумевает никакой разницы. Жутко. И немного занятно. - Почему ты не спросишь об этом своего приятеля? - уточняет Чуя, отмахиваясь от этих мыслей. - Я спрашивал, - пожимает плечами Дазай. - Одасаку дал понять, что не хочет вспоминать о том, что произошло. Сказал только, что история произошла в приюте. - О, ну конечно он не хочет вспоминать, - кривится Чуя. - Ведь это он виноват в том, что... - Дазай Осаму! Крик приглушён до громкого шёпота, но не растерял своего негодования и кипучего неудовольствия. Всё это обёрнуто лопающейся по швам тонкой оболочкой из обречённой терпимости, и Чуя, к своему удивлению, узнаёт манеру речи раньше, чем видит человека, которому принадлежит этот голос. Серый костюм, начищенные до блеска ботинки и сверкающие бликами света круглые очки только подтверждают его мысль, когда он оборачивается и видит спешащего к его столу по проходу высокого худощавого мужчину с перекинутым через локоть пальто. Правда, тот сбавляет скорость, когда замечает его, и Чуя не может не расплыться в паскудной ухмылке. - Посмотрите, кто здесь, - тянет он. - Сам Сакагучи Анго. - Накахара Чуя? - Анго подходит ближе и окидывает его цепким взглядом. - Что ж, вижу, ты всё-таки оставил свои опасные замашки в прошлом. - У Чуи есть тёмное прошлое? - встревает засверкавший любопытством Дазай, будто невзначай вклиниваясь между ними и нарушая затянувшийся контакт взглядов. - У Накахары Чуи шестьдесят два штрафа за нарушение правил дорожного движения и превышение скорости и двойное лишение прав, - поправив очки, по привычке рапортует Анго. А после тушуется под двумя насмешливыми взглядами и прочищает горло. - К слову, часть из них до сих пор не оплачена. Я закрыл на это глаза только потому, что там накапливается процент за каждые сутки простоя, и потому что последние годы твоё малиновое чудовище ни разу не попалось мне на глаза. - Это «малиновое чудовище» отлично подчёркивало цветом мою задницу в кожаных штанах, - усмехается Чуя и переводит взгляд на едва не подпрыгивающего от любопытства Дазая. - Байк. Гонял по загородным трассам в нелегальных гонках, чтобы подзаработать. Быстрые деньги. - Ты четыре раза чуть не разбился, - сурово припечатывает Анго. - У меня был сложный период в жизни, - отмахивается Чуя. И, заметив, что взгляд Дазая разгорается ещё сильнее, указывает в сторону Анго стаканчиком с кофе. - Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать моё «тёмное прошлое». Ты, кажется, к Дазаю. - Прежде чем ты начнёшь меня отчитывать, - тут же выставляет перед собой ладони Дазай, - я просмотрел ровно столько информации, сколько мне было нужно, чтобы понять, что архивы нам не помогут. Одасаку мне не поверил и остался проверять остальное, но я точно знаю, что такого дела ещё никогда не было. - Откуда ты можешь это знать? - наполовину устало, наполовину раздражённо спрашивает Анго. - Интуиция? - заискивающе улыбается в ответ Дазай. Тяжести во вздохе Анго хватило бы, чтобы смять всю библиотеку карточным домиком, но он только вцепляется в запястье Дазая и начинает тащить его за собой к выходу из секции. Дазай начинает возмущаться и причитать, как ребёнок, но успевает обернуться к Чуе и махнуть рукой на прощание со словами «ещё увидимся!». Проводив их взглядом, Чуя вслушивается в эхо голоса Дазая в своих ушах и ловит себя на мысли, что и в самом деле был бы не прочь увидеться с этим странным прилипчивым типом вновь. - Мало тебе приключений по жизни? - будто кто-то одёрнул, бормочет Чуя себе под нос и впивается взглядом в стаканчик с кофе в своих руках. Что ж, приключений по жизни у него точно было немало. Начать хотя бы с того, что его жизнь в приюте началась с приключения. С мрачного и тёмного, так до конца и не понятого, не раскрытого, но приключения, взявшего своё начало в ледяной воде, из которой его вытащили на берег. Он знал только своё имя - Накахара Чуя. Кто он и откуда, где его родители или дом - он ничего этого не знал, как не знал и того, как оказался в воде. Его прошлое - чёрная пропасть, в которой ничего не разглядеть, через которую не перебраться. Когда Чуя был ребёнком, он очень хотел узнать правду. Он хотел вернуться домой. Ему не нравилось жить в приюте, и другие дети тоже недолюбливали его из-за попыток держаться в стороне. Он не был похож на них по их собственным детским стандартам, и поэтому его называли странным и сторонились. Когда Чуя стал старше, он был очень хулиганистым и задиристым подростком. Даже умудрился связаться с плохой компанией вне стен приюта, с которой частенько сбегал по ночам. Но даже тогда в глубине души, под толстым панцирем наглости и заносчивости, наигранного безразличия, Чуя отчаянно хотел узнать, что же таит в себе его прошлое. Его родителей не смогли отыскать. Документы и медкарту создавали с нуля. Возраст - восемь лет - определили с помощью каких-то заумных штучек на основе многочисленных сданных анализов. Бесчисленные доктора осматривали его и изучали его психическое состояние, надеясь найти хоть что-то, но ничего не было. В нём не сохранилось никаких следов возможных травм или жестокого обращения. Он не рисовал страшных рисунков, не шугался от громких звуков и не вёл себя забито в целом. Он только не любил шумные толпы и поэтому предпочитал играть или гулять в одиночестве. Чуя был самым обычным ребёнком. Вот только прошлое его было стёрто, и всё, что он знал о себе, было вложено в его руки чужими людьми. Из-за всего этого Чуя часто чувствовал себя пустой оболочкой, которую наполнили искусственно, и чувство это отравляло его изнутри. Всё изменилось позднее. Возможно, Чуя перебесился. Возможно, он просто вырос и осознал, что не всё в жизни идёт так, как нам хочется, и не каждое желание сбывается по щелчку пальцев. Так или иначе, но он оставил замки на дверях своего неясного прошлого в покое. Вместо этого Чуя предпочёл смотреть вперёд и только вперёд, и не то чтобы у него не получилось. Покинул приют, закончил пару годовых курсов, чтобы иметь хоть какие-то корки на руках после общего приютского образования, а после начал изучать Йокогаму, попутно набиваясь на подработки тут и там и пытаясь отыскать своё место. Кто-то скажет: такая сложная, тяжёлая судьба. Чуя возразит. Да, было сложно без поддержки, и не всегда всё шло гладко, но вот он здесь, в настоящем, и вполне себе доволен своей жизнью, даже счастлив. У него есть своё жильё, есть деньги на банковской карте, есть работа - много работы, самой разной - и в его жизни появилось множество новых людей. Не друзей за исключением пары человек, но хороших приятелей. У Чуи есть его увлечение мифологией и легендами, коллекция кассет со старыми рок-песнями и целых три сборника рецептов для выпечки - в сети клялись, что готовка успокаивает нервы, и не сразу, но Чуя уверовал в эту истину. Ещё у него есть его любимый байк, вопреки надеждам Анго вовсе не разбитый, а пылящийся в гараже старого приятеля Чуи, Альбатросса, до лучших времён. Ну и, наконец, у Чуи есть возможность возвращаться в приют в любое время. Ему нравится возиться с детьми и делать их жизнь хоть немного лучше. Восторженные взгляды, широкие улыбки, счастливый смех - это то, чем должны быть по своей сути дети. Не воплями и капризами, не криками и истериками, но и не загнанностью на лицах и попытками сжаться в крошечный комок. Нет, дети - цветы жизни, и за ними нужно присматривать, за ними нужно ухаживать, их нужно воспитывать. И Чуя делает это от всей души, от всего сердца, потому что помнит, как ему самому в своё время не хватало кого-то, кто выслушает и утешит, кто поверит его рассказам, а не отмахнётся от них как от чего-то пустого, несущественного. Но, помимо всего этого, у Чуи есть и некоторый корыстный мотив. Стены приюта... Они притягивают его. Место, в котором он провёл своё детство, ощущается настоящей крепостью, несмотря ни на что. Иногда он пробирается туда через заднюю часть ограды и бродит по разросшемуся саду в тени массивных деревьев. Ему кажется, он слышит чей-то далёкий голос. Ему кажется, прикасаясь к серым стенам здания, он может ощутить чьи-то прикосновения в ответ. Звучит как полный бред, но это то, что чувствует Чуя и как он это чувствует. Приют - особенное место, и поэтому он возвращается туда раз за разом. На территории приюта неясное напряжение, извечно живущее где-то глубоко в его душе, ненадолго затихает, успокаивается. «Совсем как рядом с Дазаем Осаму», - мелькает в голове. И стоит только этой мысли появиться, как Чуя встряхивает головой и с громким хлопком закрывает книгу. Вот уж о чём ему точно не нужно думать, так это о Дазае Осаму. Во-первых, он - коп, а Чуя терпеть их не может; даже если Дазай оказался неожиданно не таким, как все остальные пингвины в форме. Во-вторых, этот тип явно очень любопытный и наглый, потенциально шумный и навязчивый, а вот уж чего Чуе не надо в его красочной жизненной круговерти, так это дополнительного хаоса. В-третьих... Чуя не знает, что точно идёт дальше, но уверен, если взяться за дело всерьёз, пунктов наберётся немало. Ему просто всё это не нужно - флирт, свидания, возможные отношения или мимолётная секс-связь. Чуя не из тех, кто стремится связать себя с кем-то просто для того, чтобы не остаться в одиночестве. Он из тех, кто любит это самое одиночество, возможность отгородиться от всего мира и просто остаться наедине с собой. Если бы мог, Чуя вообще уехал бы куда-нибудь к чёрту на рога и жил в какой-нибудь сельской глуши, где даже интернет не ловит, выбираясь в местный небольшой городок за покупками раз в неделю, а то и в две. Но он живёт в шумной и бурлящей Йокогаме, полной огней и людей, и ничего с этим не поделаешь. Остаётся только смириться и продолжать двигаться вперёд. Что, впрочем, не так уж и плохо.

***

Поздним вечером все двери и окна в приюте плотно закрыты и заперты. В первом часу ночи свет и вовсе горит только в комнате главной воспитательницы по этажу, где размещены дети помладше, потому что всегда найдётся ребёнок, который даже после долгого дня не может уснуть из-за странных теней или шорохов. Но в целом в здании царит тишина, и в этой тишине совсем не слышно мягких шагов по протёртым деревянным полам. Даже если бы кто-то в этот момент выглянул в коридор, то не заметил бы медленно продвигающуюся вдоль стены крошечную фигурку, которая могла бы показаться пробравшейся в приют кошкой. В кухонной двери, ведущей на задний двор, есть маленький проём для местной кошки, но порой в тепло забираются и бродячие. Не часто, но так случается, и никто бы не удивился этому небольшому столкновению. Вот только бредёт по такому огромному для него коридору вовсе не кошка, хотя шерсть и уши с хвостом имеются. Подволакивая за собой полуоторванную лапу, грязный и мокрый плюшевый медведь медленно приближается к полуоткрытой двери, ведущей в детскую спальню. Пуговичные глаза, холодные и пустые, смотрят перед собой без всякого выражения, но игрушка идёт и идёт, и идёт, пока не проскальзывает в щель между дверью и дверным проёмом. В тени под койками, игрушка пробирается к той, что находится возле самого окна, и цепляется лапами за белый край жёсткого грубого пододеяльника, начиная взбираться наверх. Оставляя грязные разводы, плюшевый мишка забирается на постель и ползёт к голове мирно спящего мальчика, устраиваясь на подушке совсем рядом с его лицом. Мальчик ворочается во сне и морщит нос, а после переворачивается на бок и по привычке стискивает игрушку в крепких объятиях. Из мягкого тела выжимается грязная вода и марает всё вокруг. Стеклянные неподвижные глаза игрушки устремлены теперь в сторону соседней койки. Там, с широко распахнутыми глазами, лежит маленькая девочка, не в силах уснуть из-за стучащей по стеклу ветви старого дерева. Но теперь её, видевшую всё произошедшее, пугает вовсе не ветер и непонятные тени за окном. Её лицо бледное от страха, и губы мелко начинают дрожать. Голос пропал от ужаса - она не может закричать.

|...|