Catuskotika

Восприятие всё-таки удивительная вещь. Когда Чуя проходит в чёрномраморную залу, ему кажется, что он покинул её только вчера. Здесь абсолютно ничего не изменилось, и в самом Чуе мгновенно вспыхивает ощущение долгожданного возвращения домой. Как он и думал, эта грань реальности уже начала затирать его воспоминания: не в первый раз и не в последний. Сколько раз он возвращался из других миров и постепенно забывал вкус, цвет и запах? Сколько раз он возвращался, и после все путешествия и битвы казались лишь одним ярким и живым сном? Вот и его побег через бездну уже ощущается так же. Современный мир с интернетом, машинами, сотовыми телефонами и блестящими крышками ноутбуков - всё это кажется таким далёким и незначительным. Ценности того мира теряют здесь свою значимость, и к Чуе уже возвращается привычное знание: та же книга «ключ Соломона», ветхая и старая, потёртая и покрытая пылью, для него ценнее и важнее, насущнее всех иных бессмысленных земных богатств. - А ведь когда-то листал спортивные журналы и мечтал о синей ламборгини, - бормочет себе под нос Чуя, неторопливо бредя по коридорам. Ему никто не встречается по пути, но он чувствует незримое присутствие всевидящего ока Мао и поэтому направляется не в свои покои и не в покои Коё, а поднимается и спускается по многочисленным лестницам, проходит вдоль длинной картинной галереи, где до сих пор - всегда была и будет - красуется картина с Всадниками, когда-то привлёкшая его взор, заворожившая, поселившая в его душе трепет. Картина, возле которой его нашёл однажды Пэсуто, белоснежный кот, в которого Чуя влюбился с первого взгляда и с которым не расставался почти никогда: и тогда, когда не знал о силе этого животного, и тогда, когда понял, осознал всё. С другой стороны, могло ли быть иначе? Ведьмы и Мор всегда ходят рука об руку. Распахнув тяжёлые двери, Чуя заходит в очередную чёрномраморную залу и останавливается. От входных дверей, что бесшумно закрываются за его спиной, тянется алая дорожка, ведущая к возвышению вдали, на котором красуется массивный каменный трон. Как Чуя и думал, трон этот не пустует, его уже ожидают, ожидали с того самого момента, как он выполз из моря на мокрый песок берега, судорожно кашляя и проклиная Арахабаки с его мудрёным проходом в загробный мир Аннуна, в который нельзя попасть иначе. И всё-таки взгляд голубых глаз обращается не на величественного Короля Демонов, Мао, Мори, восседающего на троне в своём человечьем обличии, а на высокую спинку трона, в тени которой раньше всегда прятался тенью демон Пустоты, занимающий по праву наследника место возле Прародителя всех демонов и большинства тёмных тварей. - Добро пожаловать домой, Чуя. Голос Мори пусть и негромкий, эхом отскакивает от стен. В нём не слышно злости или раздражения, холода или же безразличия. Напротив, в этом голосе таится облегчение и, возможно, смирение с тем, что не все безукоризненно слушаются своего Короля, и Чуя как никогда чувствует себя пристыженным. Поэтому он не поднимает головы, пока не доходит до ступеней, ведущих к возвышению. Поэтому не поднимает головы даже тогда, когда опускается на колени и складывает на них руки, всей своей позой выражая смирение и готовность принять любое наказание, которое Мори решит вынести тому, кто нарушил запрет о приближении к бездне и более того - посмел воспользоваться ею для побега. - Не нужно этого, - роняет Мори, и слышится шелест его плаща. - Поднимись, Чуя. Но Чуя не может подняться. Именно сейчас, оказавшись вновь там, где когда-то ему дали приют, где позаботились о нём, где обогрели со всех сторон теплом внимания и заботы, всё произошедшее в который раз прокручивается в голове, и Чуя чувствует ещё более сильный жгучий стыд. Что он наделал? Оставил без разрешения своего Короля. Бросил наставницу без всяких объяснений. Более того, рухнул в бездну вместе с книгой Верлена, не зная толком обо всех последствиях. Конечно, Арахабаки тоже хорош, но если бы не Чуя, не было бы и дрянной помощи с его стороны. Сколько раз с самого детства Коё повторяла ему, что свет души Чуи поддерживает баланс во тьме, но его нужно уметь контролировать, нужно беречь и даже остерегаться? А Чуя просто бросился с этим светом в бездну, и хорошо, что не последовало никакой цепной реакции. Что бы он почувствовал, если бы узнал, что бездна разрослась, впитав его свет, и поглотила земли вокруг, дворец Мори, и пожрала силы тех, кто находился внутри? - Ну-ну, полно, - роняет Мори над его головой. Цепкие холодные пальцы опускаются на плечо и тянут вверх. Подчинившись воле этой руки, Чуя поднимает неуверенный взгляд и перестаёт дышать, когда видит мудрую ласковую улыбку. Мори не злится на него и не собирается ругать. Он наверняка счёл произошедшее за очередной опыт, который Чуя почерпнул через свою же ошибку, но это ничто в сравнении с силой грызущей Чую совести. Это та ситуация, когда он с радостью бы принял боль любого наказания, как искупление своей вины, но ему дарят лишь очередное тепло и понимание. И Чуя осознаёт, что это ранит его намного больше, чем могло бы ранить любое, даже освещённое оружие в руках самого искусного палача. Потому что ему в этом месте всегда дарили добро, а он ответил на него злом. - Мы все очень волновались о тебе, - озвучивает Мори то, что Чуя и так уже успел понять, но ранят эти слова не меньше прежнего, и совесть начинает кусать только сильнее. - Я рад, что ты вернулся, Чуя. Пусть не цел и не невредим, но это поправимо. Златой демон уже взялась за подготовку всех нужных ритуалов. Мы очистим твой свет и подарим тебе покой. Когда ты проснёшься вновь, ты почувствуешь себя лучше. - Мне очень жаль, - едва слышно выдавливает из себя Чуя, вновь опуская взгляд. - Простите меня. - Это мне нужно просить прощение, - отвечает Мори. Когда чуть шире распахнувшиеся голубые глаза встречаются с тёмно-лиловыми, костлявые длинные пальцы демона скользят на грудную клетку Чуи, и он жмурится, ощущая, как Король заглядывает в его нутро, и не желая видеть того же. - Это моя вина. Если бы я был внимательнее с моим наследником, ничего этого... - Это не ваша вина, - обрывает Чуя, шумно выдыхая, и распахивает глаза, глядя поверх плеча своего Короля. - Я сам во всём виноват. Наставница предупреждала меня и не раз. Я знал, как опасно влюбляться, и знал, как опасно влюбляться в демона, но... Это не то, что я смог проконтролировать. Он просто... Стал мне дорог. Дороже всех остальных. Когда я это осознал, назад дороги уже не было. - Прозвучит жестоко, но эти золотые узоры очень красивы, - помолчав, замечает Мори и убирает ладонь. Одежда и плоть скрывают сожжённое сердце. - Верлен успел рассказать о многом, если не обо всём. Удивительно, что тебя сумел починить человек. Такого никогда не бывало. - Если позволите, я бы не хотел говорить об этом, - позволив себе дерзость, обрывает Чуя. - Конечно, - покорно уступает Мори, чувствуя его боль. - Ты можешь идти. Вещи, которые ты пожелал забрать из той реальности, уже в твоих покоях. Отдохни хорошенько. Мы начнём на восходе. Склонив голову в вежливом жесте, Чуя делает несколько шагов спиной назад, а после разворачивается и направляется к открывшимся для него дверям. На пороге он не удерживается и оборачивается. Мори уже нет в зале. В тени за спинкой его трона продолжает царить пустота.

---

В его покоях ничего не изменилось. Разве что пустое пространство на полу занято теперь стопками книг, и на краю постели свалена кучей одежда. Джинсы и свитера, рубашки и толстовки - всё это смотрится так чуждо здесь. Чем больше одежды, тем больше она мешает для протекания сил через тело, поэтому, сколько себя помнит, в этом месте Чуя всегда носил туники и плащи. Он невольно задумывается о том, как странно, должно быть, они с Мори выглядели со стороны в тронной зале. Мори в его мантии, украшенной по подолу рубиновыми бусинами, скрывающей чёрные брюки и шёлковую алую рубашку, и Чуя в его светло-синих джинсах и тёмно-зелёной парке поверх свитера крупной вязки - одежде человеческой реальности, шагнувший на столетия вперёд. Белый кот выныривает из-за кровати и подходит к нему. С мягкой улыбкой Чуя садится на корточки и поглаживает его, а после и вовсе берёт на руки. Животное громко мурлычет и ластится всем собой, трётся макушкой о его подбородок. Миниатюрная Чума, кто бы мог подумать, что она может быть так нежна и привязчива. Глядя в чёрные глаза, Чуя пытается понять, о чём хочет сказать ему верный спутник по жизни, и перед его мысленным взором начинает мелькать вереница смазанных картин: вычурная гостиная, высокий мужчина в бежевом плаще, крутая лестница и длинный коридор до спальни, на полу которой лежит... - Дазай... - бездумно шепчет Чуя и до боли жмурит глаза, разрывая контакт. Как он и думал, грань этой реальности размывает и стирает из его памяти многое, но Дазай... Каждая их встреча, каждое слово, каждый взгляд и каждое прикосновение - он помнит, чётко и ясно. Дазай - единственное из всей той реальности за гранью бездны, что отпечаталось в памяти несмываемой краской, цвета которой никогда не поблёкнут, не потускнеют. Каштановые кудри - мягкие, пушащиеся, пахнущие травяным шампунем. Коньячно-карие глаза, хранящие в себе золотые искры отсветов солнца. Сухие, всегда немного обветренные губы, слаще поцелуев которых Чуя никогда ничего не пробовал. Взгляды из-под ресниц, нежный румянец на скулах, завораживающие улыбки, звенящий смех и кремовая кожа, на которой Чуя мечтал нарисовать золотые созвездия. - Я хотел превратить его в карту своего звёздного неба, - с болью признаётся Чуя, шепчет на ухо белому коту. Он сам не замечает, как ноги выносят его прочь из комнаты. Коридоры и лестницы, столовые, бальные залы и снова лестницы, лестницы, лестницы, пока, наконец, Чуя не останавливается перед массивными закрытыми дверями, на которых письмена на латыни складываются в целые оды всепожирающей Пустоте. Рука тянется к массивному кольцу, чтобы дёрнуть дверь, толкнуть её и войти внутрь, но так и зависает в воздухе. Чуя не знает, почему пришёл сюда. Чуя не знает, чего ему ожидать. Но Куу не было рядом с Мори во время их встречи, хотя демон обязан был присутствовать. Значит ли это, что он не хочет видеть Чую? Значит ли это, что ему безразлично его возвращение? Или же... Дурное предчувствие охватывает Чую в тот момент, когда он вспоминает своё падение в бездну и крик демона где-то наверху. Этот крик принадлежал Куу. Значит ли это, что он сорвался за ним? Значит ли это, что он хотел его остановить? Но что дальше? Демонам не место в любом из миров, пока их не призовут, пока им не предложат душу и тело-сосуд взамен исполнения пустых корыстных желаний. Что случилось с Куу, когда он соприкоснулся с бездной? Он был развеян? Он... Погиб? Ощутимо похолодевшие, неприятно занемевшие липкие пальцы всё-таки опускаются на кольцо-ручку, и Чуя толкает дверь, просачиваясь в образовавшуюся щель. Его встречает темнота, запустение и пыль. Незаправленная постель, на которой Куу мог валяться часами, бездельничая и мечтая о том, как устроит какую-нибудь грандиозную пакость Королю, пуста. Любимое кресло демона возле окна тоже пустует. На столике рядом с ним лежит захлопнутая книга. На ней слой пыли, и когда Чуя подходит к окну и отдёргивает штору, то замечает, что все свечи прогорели до самого основания и тоже покрылись серым налётом - их давно никто не менял. Конечно, можно предположить, что Куу освещал комнату своей силой, но он никогда этого не любил. К тому же, он бы никогда не стал спать в грязной постели. - Это ничего не значит, - сам себя успокаивает Чуя, игнорируя тот факт, что голос дрожит. - Это ничего... Ничего не значит. Когда он принял решение сбежать за грань бездны, в нём в том числе горела жажда мести, бессмысленно это отрицать. Но время вне этого мира и потеря памяти, её последующее постепенное возвращение заставили Чую многое переосмыслить, взглянуть на многие вещи иначе. В настоящем он больше не злится на Куу за то, что тот сделал с ним. Если задуматься, это никогда и не было его виной. Сколько себя помнит, Чуя всегда старался держаться демона Пустоты, и они дни и ночи напролёт проводили вместе, когда были детьми и когда стали старше. Чуя был его единственным другом, и для него самого тоже не было ближе существа, чем демон Пустоты. С ним он мог поделиться абсолютно всем, с ним мог говорить откровенно, не стыдясь и не опасаясь реакции со стороны. Он был единственным из всех, кого сам Куу всегда искал, с кем охотно разговаривал и кого охотно слушал. Чуя мог подбить его на любую авантюру, мог уговорить на любое совместное дело и даже умел находить доводы, чтобы затаскивать демона Пустоты на вычурные балы Мори, которые Куу всегда терпеть не мог. Нет ничего удивительного в том, что Чуя привязался, что начал дорожить, что в итоге влюбился. Они всегда были вместе, всегда были рядом, и никто другой никогда бы не нашёл места в их мирке - одном на двоих. Чуя никогда не забудет ночи великих костров в пустоши дальних земель. Тогда он впервые попробовал горький хмель, бьющий в голову и желудок пряным жаром. Тогда он впервые задумался о том, как же Куу красив. Конечно, человеческий облик демона был лишь иллюзией, но Чуя знал, что интуитивно многие высшие демоны, способные материализовать временную оболочку, примеряют на себя ту внешность, которая принадлежала им когда-то при жизни. И глядя на то, как отсветы пламени золотят коньячно-карие глаза и пышные каштановые кудри, Чуя не мог отвести взгляд. Тогда он подумал, что не видел никого, кто был бы красивее, чем демон Пустоты. Даже красота Коё на этом фоне для него меркла. И вновь Чуя мысленно возвращается к облику Дазая в своей памяти. Причудливая всё-таки вещь - грани миров. Однажды Мори обмолвился, что существует вероятность существования их отражений в каждой из реальностей, и от мысли о том, что Куу мог бы быть на месте Дазая и что Дазай мог бы быть на месте демона Пустоты, у Чуи вновь начинает ныть его израненное обугленное сердце. И стоит только почувствовать эту тянущую глухую боль, как Чуя вспоминает о золотых заплатках и о том, как серьёзно и пристально, очень задумчиво рассматривала его сердце Коё. Сердце, которое никто не мог залечить, кроме объекта любви ведьмы. Сердце, которое починил самый обычный простой человек. - Его здесь нет, - слышится за спиной негромкий голос. Обернувшись, Чуя видит будто пришедшую на зов его беспорядочных мыслей Коё и гулко сглатывает. Кинуться бы навстречу, утонуть в её объятиях и вновь почувствовать тонкий запах жасмина и пепла, исходящий от её кожи, но вместо этого он закусывает щёку изнутри до боли, почти до крови, и шумно выдыхает, шепчет хрипло: - Нет? И... Где он? - Никто не знает, - помолчав, отвечает Коё, окидывая комнату цепким взглядом. - Он исчез в тот же день, что и ты. Король попросил меня не поднимать эту тему. Я могу сказать, что он очень взволнован исчезновением своего преемника, и всё же... Я не могу не видеть его надежды на благой исход. В памяти Чуи вновь воскресает переполненный агоний крик демона во тьме бездны. Сердце в груди больше не болит, нет. Оно скованно льдом изнутри и снаружи, и Чуя сам того не замечая запускает руку в карман парки и крепко сжимает пальцами стеклянный флакон, пылающий изнутри алым светом. Надежда? Благой исход? «Потерял, убил одного; оставил, чувства вырвал у второго», - шепчет ядовитый голос в его голове. - «Проклятой ведьме кровавой войны - проклятое пустое одиночество. Поделом».

***

Арахабаки много чего повидал за своё бесконечно долгое существование. Он видел много драм и много боли, много глупости со стороны жалких безумных людей. И всё же он успел позабыть о том, что Чуя - тоже человек. Был рождён человеком и сохранил свою суть после расцвета в нём потусторонней силы, став не демоном и не тёмной тварью, а истинной ведьмой - к тому же, ещё и светлой. Такой статус, такое высокое положение в иерархии - Арахабаки и забыл, что это ничего не значит, когда в сердце и душе кипят страсти, которые недоступны пониманию остальных, ведь что у демонов - за исключением немногих высших - что у тёмных тварей нет ни сердец, ни душ. Лишь бесполезные куски небьющейся плоти внутри и грязь и чернь поверх навсегда потерявших свой свет осквернённых основ эфемерных материй. Зато им хватает мудрости и смирения, тогда как Чуя всегда был огнём и порывистостью, бездумностью, что очень часто граничила с очевидной отчаянной глупостью. Как его побег за грань бездны, к примеру. - Глупый, очень глупый барашек, - тянет, поёт Арахабаки, стоя возле поросшего буро-зелёным мхом валуна. Если бы в настоящем после проведения десятка, а то и больше ритуалов Чуя не находился в лечебном сне, охраняемый четырьмя вестниками Всадников, Гивром, Златым демоном и самим Мао, Арахабаки уже ворвался бы в покои ведьмы и растряс, сдёрнув все лечебные сети чар, потому что знает - картина, которую он наблюдает в настоящем, исцелила бы их глупого мериямэ в мгновение ока, подарив им всем мир, тишину и покой. Ну, насколько это возможно в мире тьмы, хаоса, насилия и крови. Но Чуя восстанавливает свои связи с этим местом и чинит во сне свою собственную порванную бездной магическую сеть, поэтому Арахабаки придётся подождать. С другой стороны, разве это будет не отличный подарок к моменту почти триумфального пробуждения? - Ох, и удивишься ты, маленький барашек, - сладко тянет вновь Арахабаки. Взгляд его диких глаз с расширенными ромбовидными зрачками устремлён за прозрачную грань перехода меж реальностями. В мир за бездной можно пройти только через бездну. Или, в невероятно редких исключениях, ради своих дел высшие демоны и твари могут проскользнуть туда, подобно Гивру, принеся в жертву вратам Аннуна душу с той стороны. Вот только не каждый демон и не каждая тварь обладает достаточной силой, чтобы приманить свет жертвенной души, и Арахабаки уверен, что сидящий напротив него и в то же время совсем в другой реальности человек потому и не прыгает в воду. Не знает, как врата Аннуна отреагируют на демона, обрётшего тело - уничтожат или же пропустят его? - Просыпайся скорее, мериямэ, - звонко, визгливо смеётся Арахабаки, и овцы вторят ему громким блеянием. - Тебя дожидается твой обожаемый мастер кинцуги.

***

Выступ над морской бездной, поросший пожухлой травой луг, камень на самом краю с высеченными на нём бороздами, складывающимися в письмена на валлийском, и небо вдали, тёмно-серое от туч. Кутаясь в привычное чёрное пальто, Дазай жмётся спиной к физическому воплощению врат прохода между мирами и задумывается о том, что при таком холоде сидеть на голой земле и жаться к камню не лучшая идея, и всё же он не может сдвинуться с места. И до того, как проклятая бездна вернула ему его - как оказалось - утерянные воспоминания, Дазай умел растворяться в темноте и тишине, статичности собственного тела. В настоящем он повторяет это без труда и лишь задумывается о том, каким же странным, запутанным, интересным, жутковатым - причудливым образом всё обернулось. - И что вас всех так потянуло сюда? - любопытствовал старик-водитель старенького пикапа с облупившейся бледно-голубой краской, пока вёз его к утёсу. - То никого нового годами, то двое братьев к какой-то родне заявились, а теперь и ты просишь катать тебя туда и обратно. Странная нынче молодёжь. - А я начинающий писатель, - пожал плечами с лёгкой улыбкой Дазай. - Решил отправиться в путешествие, но в итоге устал от круговерти новых мест и людей и решил немного сбавить темп. Здесь у вас тихо и спокойно, пустынно. Будет время о многом подумать. - Так и поближе места-то есть, для обдумывания, - покачал головой старик. - Холодно и ветрено, время года не то для таких прогулок. Жилья в округе нет. Целый день без тёплого чая и еды? Сляжешь уже завтра с простудой. - Благодарен за заботу и всё же останусь при своём мнении, - легко ответил Дазай, любуясь через окно полосой пустых земель и виднеющегося вдали моря. - Ну, как знаешь, - неодобрительно нахмурившись, нейтрально ответил пожилой мужчина. Он оставил Дазая возле утёса и уехал, пообещав вернуться вечером и забрать его обратно в город, и с тех пор Дазай сидит возле старого валуна и ждёт. Ничего больше ему не остаётся. Он знает, что Арахабаки наверняка видит его со своей стороны, но получить пропуск на ту сторону врат без жертвы с этой стороны невозможно. Ну, если только сам Мао не отдаст такой приказ, а с Арахабаки станется после всего произошедшего просто смотреть со стороны и злорадствовать. В конце концов, какие бы отношения ни связывали проклятого Пастыря и Чую, Дазай прекрасно знает, что за своего «маленького барашка» Арахабаки любому голову отожрёт. - Чуя... Мысль о нём вызывает улыбку на губах вопреки всему. Как же Дазай был разбит и потерян, когда узнал правду об убийствах и его расследовании, которое никогда не будет закрыто, потому что убийцу - точнее, убийц - невозможно поймать - они буквально не существуют для реального мира. Эта информация казалась наполовину правдой, наполовину чистым бредом, и всё же, когда Дазай внезапно почти загорелся изнутри и провалился в бессознательность, он был полностью потерян и не знал, что ему делать с осколками, оставшимися от разбившейся картины привычной жизни. У него не было возможности избавиться от проклятого дела. У него больше не было его Чуи. А потом он открыл глаза, вынырнув из вязкой чёрной пелены забытья только для того, чтобы осознать. Его голова была заполнена воспоминаниями: местами и лицами, поступками и словами, отзвуками собственных былых мыслей, и когда всё это сложилось в новую картину реальности, Дазай не мог не рассмеяться. И пусть то была истерика, пусть по его щекам катились слёзы, и все приборы в палате завопили сигналами, и врачи примчались, чтобы накачать его успокоительным - это всё не играло никакой роли. Главное, что Дазай узнал, вспомнил, кем был, и осознал, что его заветная мечта сбылась - он смог сбежать за грань бездны и познать мир вокруг, закрытый для всех остальных демонов, даже для самого Мао. Вот только открытие это его радовало недолго. В тот момент, когда Дазай вспомнил о присутствии возле Чуи Верлена, когда он вспомнил о том, как разбито и обессилено выглядел сам Чуя в их последнюю встречу, его сердце сковало холодом. Он вспомнил, что собой на самом деле представляет книга, в которой Чуя по незнанию начал писать свои истории, и это заставило его испытать страх. Надежду на чудесное спасение жизни и света Чуи Дазай питал только потому, что Верлен не дал бы Чуе погибнуть, ни за что. Он наверняка пришёл за ним и только за ним, рискнул собственной шкурой, чтобы вернуть сбежавшую ведьму домой, и если так, Чуя уже должен был находиться под опекой Коё, а то и вовсе блуждать сознанием в лечебном сне. - Дазай, тебе придётся многое нам объяснить, - заявил Анго с порога, как только их с Одой проинформировали о том, что их коллега пришёл в себя. Дазай не стал никому ничего объяснять, рассказывать о том, что произошло за последние дни. Он отоврался без всякого зазрения совести, а когда вышел из больницы, сообщил новому боссу, что ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя. Хироцу-сан позволил ему уйти в отпуск, но вместо того, чтобы отправиться домой и начать отсыпаться, как Дазай озвучил для всех, на деле он собрал все имеющиеся у себя сбережения, купил билет на поезд и отправился в Осаку. На встречу с Достоевским. Чтобы занять у этого подозрительно зажиточного для простого следователя человека денег, вывернув наизнанку его собственные однажды сказанные «ты всегда можешь попросить меня о помощи, Дазай-кун» слова. Дазай сообщил ему, что напал на след убийцы, но для подтверждения своей теории ему нужно покинуть страну. Достоевский купился на интригу и загадочный блеск его глаз и поспособствовал от всей души, из-за чего Дазаю в настоящем даже немного совестно. Денег он Достоевскому точно не вернёт, всё потратил на билеты и плату своего проживания в небольшой частной гостинице, но, может быть, Достоевский будет рад получить когда-нибудь в будущем щенка адского пса. Дазай делает мысленную пометку позже всерьёз рассмотреть и взвесить это решение. Достоевский всегда был немного... Эксцентричным. Ему точно придётся по душе и мозгам столь дикий потусторонний подарок. К тому же, он говорил, что любит собак? Но об этом потом. В настоящем Дазая больше занимают размышления о том, как же всё так повернулось. Почему бездна пропустила его? Почему подарила ему это тело? Дазай не знает наверняка, но в его голове крутятся определённые мысли. Слова Мори о том, чтобы не поглощал слишком много света Чуи, всё крутятся и крутятся в голове, как и воспоминания о его пространственных рассуждениях, касающихся существования их личностных отражений во всех возможных мирах и реальностях. Возможно ли, что Чуя и в самом деле уплотнил дымную сущность Дазая, и поэтому бездна не распылила его, не разорвала на части, а была вынуждена проглотить? Если так, это многое объясняет. Многое, если не всё. Благодаря этой теории на своём примере Дазай может выстроить и другую теорию, относительно их перерождения. Перед своим отбытием из Японии он всё-таки влез в личный файл Чуи и узнал обо всём: о том, как восьмилетнего ребёнка выловили из реки, о полной потере памяти, о бессмысленных поисках его родителей. Восемь лет - вот за что зацепился Дазай. Чуе было восемь и тогда, когда он вместе с родителями шагнул в объятия Кельтского моря и оказался во владениях Мори. Сам Дазай в этой реальности тоже лучше всего помнит себя именно с восьмилетнего возраста. С того дня, когда его пьяный разъярённый непонятно чем отец из этой реальности приложил его головой об угол стола. У Дазая остался грубый шрам на рассечённом тогда виске, и если провести по нему, нажать сквозь кожу на кость, то можно почувствовать сильную выпуклость - будто висок был пробит, а потом зарос. Вот только пробитый висок - это не сломанная лучевая кость. Это смерть. И Чуя... До восьми лет он ничего не помнил. Возможно ли, что они оба - отражения из этого мира - умерли одновременно, пусть и по разным причинам, и тогда бездна запихнула их собственные вечные души в освободившиеся, годные для сосудов тела? Чуя ведь переродился ребёнком. Дазай тоже начал свой путь с самого детства. Или же бездна специально освободила для них места в этой реальности, подготовив сосуды? Дазай не знает и понимает, что точного ответа ему не даст даже сам Мао, потому что никто, абсолютно никто не знает точно до конца, как именно работает поглощение бездны и перемещение за грань. - Чуя... - вновь рвётся с губ нежной лаской. Дазай не может не наслаждаться этим. Он был прав, когда думал, что настоящее собственное тело заполнит пустоту в его душе - в том месте, где у Чуи всегда горели и пылали его чувства и эмоции. Дазай всегда был пустотой, чёрным дымом. Он не мог чувствовать, это было вне его природы из-за проклятого дара пожирать всё вокруг и пожирать самого себя. Но, обретя собственное тело, теперь Дазай знает, каково это, вспоминает то, что успел позабыть за столетия после своей смерти и превращения в демона. Живые эмоции, яркие и пылкие, они горят внутри него освещающим и согревающим огнём. И пусть самого важного чувства - любви - не хватает, Дазай не отчаивается. Совсем наоборот. От мысли, что, забрав его любовь, Чуя хотел спасти его от боли и тоски, которых сам хлебнул немало, получив его отказ, у Дазая всё сладко сжимается внутри, и на губах появляется глупая улыбка. Он не чувствует любви к Чуе в настоящем, потому что это чувство нежные пальцы его и только его светлой ведьмы извлекли из его сердца, но знание никуда не делось. Как будто он вновь стал демоном, способным анализировать, но не способным чувствовать, вот только сейчас этот процесс обратим. Если Чуя вернёт ему алый свет этого чувства, всё вернётся на круги своя, и поэтому Дазай сидит на краю утёса возле врат Аннуна и безотчётно улыбается тёмному тяжёлому грозовому небу. Единственное, что портит его радость от происходящего, это запоздалое понимание того, что он натворил когда-то, как жестоко обошёлся с Чуей. В тот день, когда возле лабиринта, ведущего к бездне, Чуя накричал на него и спросил о любви, Дазай оттолкнул его, отверг, отмахнулся. Он не думал тогда о последствиях, а если бы и задумался, то и помыслить бы не посмел о том, что Чуя может любить его. Конечно, они были очень привязаны друг к другу, всегда везде держались вместе, и Чуя ни на кого не смотрел так, как на Дазая, и никому больше не уделял столько времени - всё своё время вне работы в других мирах. И всё же Дазай думал, что Чуя достаточно умён, чтобы контролировать себя и не позволять себе больше той привязанности, той связи, что уже зародилась между ними. В настоящем же Дазай понимает, что единственным глупцом был он сам. Теперь он знает, что чувства - это не то, что можно контролировать. Теперь, когда в памяти вереницей проносится первая встреча с Чуей в этой реальности, и как тянуло к нему, как Дазай искал внимания и взглядов, встреч. Здесь они не помнили друг друга, и Дазай уверен, когда Чуя всё вспомнил, он наверняка подумал, что внешность Дазая - злая насмешка бездны над приговорённой ведьмой, и всё равно они в итоге оказались связаны тем чувством, которое могло бы связать их в той реальности, которой они оба принадлежат, если бы у Дазая был другой дар, если бы он тоже, подобно Коё и Мори, умел чувствовать не только тёмные эмоции, но и светлые. Думая об этом, Дазай не может не задумываться и о том, как всё могло бы сложиться, если бы в прошлом он не убегал от расспросов о его настоящем имени. Каждый раз, когда Чуя поднимал эту тему, Дазай огрызался и уходил от разговора, потому что ненавидел вспоминать о своём прижизненном прошлом. Но если бы он рассказал, если бы Чуя знал, как на самом деле звали демона Пустоты, взявшего себе имя, рождённое новой сутью, смог бы он сопоставить внешность и имя человека, с которым решил остаться рядом, с тем, кому когда-то отдал своё сердце? Ведь именно поэтому израненное сердце Чуи и начало залечиваться. Потому что Дазай сумел полюбить его в ответ, и именно любовь эта оставила на наконец-то принятом сердце отвергнутой ведьмы золотые следы. - Поскорее услышь мой зов, Чуя, - негромко просит Дазай, до рези в глазах из-за сильного ветра вглядываясь в темнеющий горизонт. - Я хочу вновь увидеть тебя. Я хочу попросить у тебя прощение. Я хочу сказать тебе, как сильно я тебя люблю.

***

В воздухе витают соль и горечь. Холодный ветер бьётся, принося с собой сырость. Костёр вьётся, опаляя жаром и забивая лёгкие запахом жжёных трав. Камни костра совсем почернели. Кажется, чернота эта расползается во все стороны, пожирая отблески света. А там, внизу, бушует море. На скале так спокойно и кажется, что дороги всего мира открыты под ногами, но внизу рокочет и грохочет тёмная вода. - Зачем мы здесь? - спрашивает Чуя, поправляя ворот парки, с которой до сих пор не в силах расстаться. Картина знакомая и даже приятная глазу, но он не в том состоянии, чтобы желать быть здесь. Он чувствует себя уставшим и заторможенным. Голова болит, тело ломит, и кровь в венах кажется крошевом льда. Король сказал, что это нормально с учётом всех очищающих его душу ритуалов. Коё сказала, что это нормально с учётом его почти полного истощения на тот момент, когда он вывалился из врат Аннуна на руки Пастыря. И всё же, даже если это нормально, Чуя предпочёл бы пролежать в постели ещё как минимум неделю. С учётом того, что сказал Верлен о своём восстановлении после разрыва паразитической связи с проклятой книгой, Чуя уже предвкушает не месяцы даже, а годы, на протяжении которых будет почти постоянно чувствовать себя так. - У меня есть для тебя подарок, барашек, - поёт Арахабаки и мягко обхватывает его когтистыми лапами за плечи. - Я всё переживал, что он сбежит куда-нибудь, сдастся, но нет. Чёрные овцы - самые верные. По земным меркам прошло больше двух месяцев, а он всё сидит там и ждёт. Ну разве не прелесть? Раздражённо нахмурившись, Чуя только хочет спросить, о чём, чёрт возьми, говорит Пастырь, как тот поводит рукой перед его лицом. Грань между мирами становится прозрачной, наслаивается друг на друга колеблющейся материей, и Чуя забывает, как дышать, когда ему открывается зрелище, доступное обычно лишь глазам хранителя врат. Когда он видит в считанных метрах от себя сидящего на земле человека в чёрном пальто, прислонившегося спиной к поросшему мхом валуну и блуждающего взглядом по дали горизонта. - Дазай, - бессознательно выдыхает Чуя, непроизвольно делая шаг вперёд. - Не просто «Дазай», - скалится, посмеиваясь, Арахабаки, довольный произведённым эффектом. - Перерождённый самой бездной демон, обрётший тело. Тот, кто звался когда-то при жизни Дазаем Осаму и был кровавым палачом церкви, переродившийся чёрной душой проклятый демон Пустоты, которому сама Судьба, не иначе, даровала искупление, ещё один шанс. - Но у демонов не может быть своих тел, - растерянно смотрит на Арахабаки Чуя. - Это противоречит самой их сути. - Интересно, не так ли? - сверкает восторженными глазами Пастырь. - Жду не дождусь, когда смогу взглянуть поближе и запустить в него свои когти, чтобы... - Я не позволю, - рявкает Чуя, мгновенно подбираясь. Отскочив в сторону, Арахабаки только звонко хохочет, совсем как в тот день на краю бездны. И совсем как в тот день, он вдруг бросается вперёд и толкает Чую в грудь, да с такой силой, что тот путается в собственных ногах, спотыкается и падает, отбивая зад и спину, больно ударяясь о холодную землю локтями и лопатками. Но не головой. Нет, не головой, потому что под ней ощущается что-то если не тёплое, то хотя бы относительно мягкое, и когда Чуя распахивает зажмуренные глаза, то видит прямо над собой родное, знакомое до последней чёрточки лицо и коньячно-карие, чайные, янтарные глаза, которые точно так же широко распахнуты и смотрят на него с немым испугом, недоверием, ошеломлением и начинающей разгораться искренней радостью. - Ты долго, Чуя... - первым нарушает тишину Дазай. Его отмёрзшая на ветру ладонь медленно, нерешительно опускается на щёку Чуи, осторожно поглаживая, будто он сделан из тончайшего хрусталя. Его голос, не громче шелеста сухой травы вокруг, патокой, мёдом затекает в уши, и Чуя непроизвольно прикрывает глаза, на мгновение позволяя себе раствориться в секундах единения, о котором не смел и мечтать. Но вот очередной порыв ветра хлещет его по лицу невидимыми ладонями, приводя в сознание, и Чуя отталкивает его руку и резко садится, а после поднимается на непослушных ногах, отходит в сторону и смотрит на Дазая... Он и сам не знает, как именно. Внутри взрывается, разгорается столько эмоций, что впору исчезнуть, сгореть в них дотла. - Я знаю... - негромко, явно тщательно подбирая каждое слово, вновь начинает Дазай и точно так же неуклюже поднимается на ноги. - Нам нужно о многом поговорить и многое обсудить, мне нужно о многом тебе рассказать и попросить прощение тоже за многое, но я... Я хочу сначала сказать о самом важном. И это важное заключается в том, что я не мог полюбить тебя так, как ты полюбил меня, Чуя. Я был пустотой и холодом небытия. Я не умел чувствовать и не мог чувствовать. Я даже не понимал природу твоей любви ко мне, считая, что это что-то неважное. Что-то, что можно и разумно игнорировать, особенно ведьме. Шагнув вперёд, Дазай заглядывает в растерянные голубые глаза и слабо, чуть натянуто улыбается. - Но в этой реальности у меня есть тело, настоящее тело. Моё собственное. В этой реальности у меня есть живое сердце, и я... В моей груди рождается так много всего, когда я даже просто смотрю на тебя. Так много, что меня почти тошнит от смеси сладости всех этих чувств, горячих и жгущих мне рёбра изнутри. И не хватает сейчас только одного чувства, самого лучшего, самого яркого, самого желанного мной, так что... Верни мне мою любовь к тебе, Чуя. Даже если не простишь, даже если оттолкнёшь, даже если отвергнешь после всего, что было, я хочу пронести её через века как самое дорогое, как бесценное сокровище. Я хочу хранить её, сам. Чуя вслушивается в каждое слово, и ему кажется, что всё это сон. Возможно, так есть? Откуда Чуя знает, что всё это реально? Откуда он знает, что не находится всё ещё под действием лечебного сна? Коё навестила его через сон в мире по ту сторону бездны, смогла дозваться до него, так может это тоже всего лишь очередная иллюзия, сладкая и одновременно невыносимо горькая на вкус мечта? И всё же, когда Дазай подходит к нему и осторожно обхватывает его лицо ладонями, когда заглядывает в глаза и позволяет увидеть свои на мгновение полностью почерневшие глаза, Чуя как никогда хочет верить, потому что... Потому что он любит. Он любит, и ему было больно, так невыносимо больно забирать любовь Дазая и оставлять его, зная, что они никогда больше не увидятся вновь. А потом он вернулся домой и узнал о том, что Куу пропал. Вспомнив крик демона во тьме бездны, Чуя решил, что стал причиной смерти того, кому когда-то отдал своё сердце. Всё вместе это породило сомнения в собственном понимании и способности в целом чувствовать любовь. Если ведьмы - однолюбы, и Чуя полюбил демона Пустоты, что было подтверждено его выжженным отказом сердцем, разве мог он полюбить Дазая? Коё обозначила его чувства ложью, но Чуя знал, чувствовал своим обугленным сердцем, что его любовь реальна и сильна как никогда. Но что это тогда? Самообман? Проецирование чувств к демону, который не ответил взаимностью, на того, кто был похож внешне и был готов дать свою любовь в ответ? От всего этого несло лицемерием, предательством и как будто обесцениванием собственной возможности любить, если это была она. Но сейчас, когда Чуя дрожащими руками осторожно касается плеч Дазая будто в страхе, что от одного прикосновения тот растает, превратится в ничто, как и любой призрак, иллюзия, он наконец-то чувствует, как буря в душе утихает, и к нему возвращается покой: в разум и в мысли, в душу и в сердце. Он полюбил демона Пустоты, потому что тот был тем, кто он есть. И он никогда не полюбил бы Дазая, даже если тот был внешне копией демона, если бы не почувствовал в нём подсознательно того, чьей близости всегда желал и о тепле кого всегда мечтал. Он полюбил Дазая только потому, что тот и был его демоном. Демоном с такой же спящей памятью, как и у него. Возможно, и Дазай, признавшийся однажды, что до Чуи никогда ни в кого не влюблялся, ни к кому не тянулся и не привязывался, по той же причине потянулся к нему сразу, в ответ. Они уже были связаны, до того, как всё случилось, и бездне оказалось не под силу разорвать эту связь. Поэтому всё это началось, с первой же встречи. Поэтому Чуя постоянно ощущал тягу к Дазаю, будто его тащит к нему огромный магнит. - На тебе мой свитер, - бормочет ему в макушку Дазай, когда они разделяют поначалу слабые и неуверенные, но с каждой секундой становящиеся всё крепче объятия. - Я скучал по тебе, - признаётся Чуя, вжимаясь в него всем собой, впиваясь пальцами в лопатки. - Я так сильно скучал по тебе, Дазай. - По Дазаю Осаму или по демону Пустоты? - всё ещё осторожно, но лукаво шепчет Дазай, вжимаясь губами в его лоб. - А ты? - не остаётся в долгу Чуя, запрокидывая голову и заглядывая во вновь почерневшие глаза: такие красивые, совсем как два чёрных агата. - Ты влюбился и скучал по Накахаре Чуе или по ведьме кровавой войны? - Я влюбился и скучал по тебе, - мягко улыбается Дазай, вновь обхватывая его лицо ладонями. - По тебе и только по тебе. Кем бы ты ни был. - Тогда не задавай глупых вопросов, - недовольно требует Чуя, опуская свои ладони поверх чужих и притираясь к ним щеками, как делал не раз когда-то. Целует мягко в запястье. - Потому что я тоже люблю и скучаю лишь по тебе. Кем бы ты ни был, потому что главное - это ты. - Тогда, ты позволишь мне поцеловать тебя? - вновь осторожно, но в то же время и более смело уточняет Дазай, наклоняясь к нему так, что кончики носов соприкасаются. Вместо ответа Чуя достаёт из кармана парки заветный стеклянный флакон, с которым всё это время не расставался ни на секунду. Под пристальным взглядом чуть шире распахнувшихся от удивления глаз, сбив большим пальцем пробку, Чуя прижимается к горлышку губами, втягивает, вдыхает в рот светящиеся алые завитки, а после отбрасывает флакон в сторону, обхватывает лицо Дазая ладонями, притягивает к себе и целует. Алая дымка просачивается меж их губами и наполняет рот Дазая, стекая вниз. Его грудная клетка на мгновение вспыхивает, просвечивается алым изнутри в районе сердца, а после свет исчезает, как не бывало. Лишь его отблески искрами отражаются в коньячно-карей радужке глаз, когда Дазай разрывает поцелуй и смотрит на Чую с изумлением и зарождающейся почти окрыляющей нежностью. - О? Это то, что называют истинным поцелуем ведьмы? - подмигивает Дазай. - Очень мелодраматично, Чуя. - Просто заткнись, - шипит раскрасневшийся до ушей от собственной выходки Чуя. Но широко улыбается и даже смеётся, когда Дазай сгребает его в охапку и целует ещё раз, на этот так, будто хочет выпить саму его душу, поглотить без следа. Когда они отстраняются, запыхавшиеся, с распухшими раскрасневшимися губами, Чуя притирается ко лбу Дазая своим и наконец-то ощущает долгожданный покой. Дазай улыбается в ответ. Его ладонь скользит на грудную клетку Чуи. Там под ней, в глубине клетки из рёбер, сердце навеки связанной с демоном ведьмы покрывается позолотой из принятых чувств.

---

- Что же будет дальше? - взволнованно спрашивает Коё, с тайной улыбкой в уголках губ наблюдая за тем, как Чуя буквально светится от счастья. - Ничего, - куда более открыто улыбается Мори, наблюдая за тем, как искренне улыбается своему возлюбленному наконец-то познавший это чувство Дазай. - По ту сторону бездны за редким исключением нам подобным нет места. Когда они войдут во врата Аннуна, бездна сотрёт память о них из голов людей, которые были с ними связаны. Накахара Чуя и Дазай Осаму того мира умерли в возрасте восьми лет, и линия времени восстановится, как будто бездна никогда и не вмешивалась в неё. - Вы знали, что так будет? - щурится лисицей Коё, глядя на Короля демонов. Мори только невинно - что весьма подозрительно - улыбается в ответ. - Не знал, но надеялся, - отвечает он. - Не знал, но надеялся, моя дорогая Коё. Заведя руки за спину и сцепив пальцы в замок, Мори какое-то время наблюдает за крепкими объятиями наконец-то нашедших друг друга, безоговорочно счастливых ведьмы и демона, а после разворачивается и удаляется. Перед тем, как обратиться чёрно-багровым дымом и покинуть пустошь Пастыря, он одним только взглядом на сидящего неподалёку Арахабаки даёт понять, что на этот раз тому лучше оставить свои причуды и пропустить Чую и Дазая домой, как только они будут готовы. А после Мори думает лишь о том, как бы ему отплатить демону Гордыни, который по его просьбе отыскал Дазая, а после и Чую и присматривал за ними со стороны. И фамилию-то какую громкую себе взял - Достоевский. Может, подарить ему щенка адского пса? Кажется, он говорил, что любит собак?

---

- Хочу вновь поцеловать твои лёгкие изнутри, - шепчет Дазай в его висок, обнимая со спины и притираясь щекой к макушке. Солёный ветер треплет полы их одежды. Сумрак приближающейся ночи сгущается вокруг. На раздутом от туч небе впервые за долгое, долгое время вновь видны яркие звёзды. Переплетя пальцы с пальцами Дазая в крепкий замок, Чуя улыбается, глядя на бушующую у их ног бездну - совсем другого рода, морскую, родную - а после чуть поворачивает голову и прижимается губами к скуле льнущего к нему демона. - Что ж, тогда... - тихий шёпот, и резонирующее тепло во влюблённых сердцах, - нам пришло время вернуться домой.

I know you're lost when you run away. Into the same black holes and black mistakes. And when you fall away and crash back down below, I’ll search the skies for you. And I'll bring you home. - Starset (Die For You).

|End|