spring cherry blossom

пятница. 26 апреля. тихие, краткие шажочки разрывали тонкую иллюзию покоя, счастье после пребывания под покровом сакуры и Феликсово сердце. каждая секунда, как кислые мармеладные червячки, так горячо любимые мальчиком из сказочного леса, растягивалась, отзываясь болью по всему телу, затмевая все мысли и чувства, превращая ранее живущего и пылающего в бездушную материю. от одного вида на дверь в «дом» тошнота подкатывает к горлу. ещё мгновение и он побежит выплёвывать гниющие цветы вместе с кровью, страхом, безысходностью и кислотными слезами, выжигающими на ванильной коже отметины. бежать некуда. трясущиеся ладони сами открывают замочную скважину. секунда, две, три. шагов не слышно. может пронесло? однако, на пороге стоят отцовские ботинки, а в квартире смрад, будто кто-то, помимо бедного ликса, умер, но даже так не избавился от оков, проживая свою загробную жизнь по частям в чьём-то жабьем логове. не повезло, конечнo, попасть в такие безжалостные руки. на глаза попадается дохлая мышь, подвешенная к ключнице. и сколько здесь ещё таких? в сердце поселяется неподдельный страх за себя и жалость к неповинному животному. он сам запросто может оказаться на месте этой милой, но совсем безжизненной мышки. мы все можем. с кухни доносится скрип дощатых половиц. меньше чем за тридцать секунд Феликса настигнет тьма. прятаться нет смысла - всё равно найдёт, и будет только хуже. словно бабайка из маминых сказок или бабадук из ужастиков, отец из жизни солнышка выглядывает из-за угла, смотря прямо в глаза. — где пропадал? — ровно и почти добродушно произносят кривые губы, пугающие ещё больше. да, он не сказал, что задержится. да, он вообще не имеет права задерживаться более, чем на пять минут. да, он думал, что будет один дома, поэтому и позволил себе насладиться счастьем. видимо, настало время расплаты. рассудок давным-давно вывел огромными буквами единственное «БЕГИ», но на деле выходит лишь: — у друга. нам задали совместный проект. отец ненавидит ложь, ненавидит, когда его пытаются надурить, ненавидит, когда себя пытаются возвысить перед ним, выставить идиотом. он медленно подходит ближе, в нос ударяет слишком знакомый запах горечи и гнили. — на какую же тему был у вас проект? он прекрасно знает, как и сама лилия, что тот не умеет врать. его реакция типична — сжимает ладони, отводит взгляд, говорит сбивчиво и тихо: — м... Северная Корея, культура... — уверен? — персона, вызывающая отвращение и страх, смотрит так, будто ударит прямо сейчас. Ликсу некуда деться, он лишь сильнее сжимается, чувствуя дрожь в районе сахарных рёбер. — пап... и сразу получает пощёчину, такую, что со следа скользнули искры. не совсем приятно. отшатываясь, Ли старается поставить руку на стену, параллельно думая о том, что же сказать теперь. — когда ты уже прекратишь вести себя так отвратительно? прекрати попытки надурить меня. в попытках вытащить из себя оправдание, солнечник получает ещё. от удара кулаком в живот он падает, ещё предполагает размер синяка, то, как долго будет подниматься с кровати с болью и то, насколько это унизительно. его собственный отец начинает избивать своего ребёнка на пороге дома, места, где должно быть уютно, безопасно и куда хочется вернуться. хотелось бы вернуться. теперь Феликс тянет лишь на собаку. он хрипит, кашляет, раздирая нежное горло. родитель продолжает срывать свою злость и показывать превосходство на хрупком теле. лишь за такую провинность мальчик-пшено должен просить прощения, извергая не только слова, слёзы и слюни, но и кровь, как раз подоспевшую к кончику крохотного носика. правда, он уже не способен даже сгибаться и прокручивать себе несколько костей. нет больше сил быть здесь. любую мысль прерывало резкое, навязчивое "больно". страшно. в этот раз всё слишком безжалостно, сознание медленно мутнеет. в его жизни есть ещё одна персона – завсегдашний наблюдатель, стоящий в проходе. на лице не видно эмоций, потому что вид существа, что она вынашивала, кормила, воспитывала до определённых секунд, не вызывал у неё абсолютно ничего. сжавшийся кусочек плоти в крови на полу, почти переставший издавать звуки, родной человек со всего размаха бьющий его по органам, пропуская кожу в виде бумаги в синих разводах. маме правда наплевать на сына, но не на то, что у мужа будут проблемы, если он убьёт того прямо сейчас. что же она будет делать, если его посадят? она должна вмешаться. всё бывает впервые. пока ранее изящная женщина смотрела, затерявшись в раздумьях, взрослый тоже глянул на неё, после чего ударил вновь. ему без разницы. — дорогой... ты его убьёшь так, понимаешь? — думаешь? — и продолжил. Ликс распознаёт обиду, медленно растекающуюся по искалеченному телу, заставляющую сердце остановиться. его мать старается остановить это лишь для сохранения своей привычной жизни, ебливой зоны комфорта. она не любит его. никто в этом доме не любит его. он никому не нужен, и всё, что волнует его мать — благо отца, а его в свою очередь – статус в обществе. мерзко. противно, ужасно. фарфоровый, избитый ребёнок покрывается трещинами, теряет кусочки и лепестки. за чёлкой и слезами он видит лишь безразличие вместо любви. но мать удивляет (уж слишком она смелая в этот вечер). будто кукла, слишком неустойчивая, она тянется пластиковой ладонью к плечу мужа и толкает его. настолько сильно она не хочет лишиться человека, от которого зависима. наконец, он всё же встал, повернулся на неё, вопрошая взглядом. — нам не нужны проблемы из-за того, что ты сейчас его забьёшь до смерти. это важно для нас всех. и вправду. он перебарщивает. отец отошёл от еле живого тела полупотухшей звезды. пульсирующая кровь слышалась по всему телу. сознание то слепило, то затмевало. если честно, лучик пропустил момент, когда в коридоре никого не осталось. опустошённый и немой он постарался хотя бы приподняться, что оказалось непосильным. лёг, пытаясь сильно не давить на живот с подохшими и выпотрошенными феями. чувствуется всë и везде. малейший поток ветра пронзает, щепка тоже, как и мысли. хорошо, что это закончилось. осталось лишь найти способ преодолеть 20 метров на одних руках. непонятно, сколько времени было, прошло и пройдёт, но Ли собрался с божьей помощью и той мёртвой мыши. полз он то ли сквозь огонь, то ли по льдам. его преследовало лишь одно желание — лечь в озеро звёзд, закрыть глаза на каких-то 4 часа, забыть о том, что его только что чуть не запинали, как бездомную псину, причём не незнакомые люди, а родители: один — физически, другая — иначе, как всегда. возможно ли завтра не вставать? нет. возможно ли завтра не упасть от боли? нет. возможно ли? очевидно, что нет. по ощущениям Феликс добирался три часа минимум. не верилось вообще ни во что. настолько убого. настолько ужасно. всё до данного случая почти не угрожало его жизни, но сегодня он был на грани смерти. ещё минут 10, и его бы убили. эта фраза окружила его, словно рой пчёл бедную ромашку, она давила, мешала, отвлекала. туман в голове, не дающий отвлечься. некий мусор в большом количестве в доме напоминал блевотные чёрные мешки, пахнущие кухней и тем порогом. что делать в такой ситуации? что? добрался. забраться на полметра сначала не вышло, пришлось сначала уложить разбитую клумбу на край кровати. в голове та мышь. мёртвая, холодная. они с ней похожи. плохо. **** солнечный пытался заснуть. перед глазами проносился лишь бесконечный поток размышлений, пробивающий затылок из пыльцы и единое желание – сбежать. желательно обратно в лунные объятия, в которых так тепло и комфортно. в которых он не чувствовал себя жалким или одиноким. в которых он чувствовал себя любимым. у него нет ресурсов на очередной плач, крики в вакуумную подушку, нет вообще ни на что. "виноватый" слышал лишь своё сиплое дыхание и как вспыхивают звёзды в космосе на коже, как они лучами прорезают печень. раздался звук, раздражающий слух. скрип двери. лёгкие шаги, спокойные. точно не то животное. — сынок, ты ведь не спишь? Феликс не смог ответить. он почувствовал, как этот «кто-то» присел совсем близко. отвратно. ладонь совсем грубая и безжизненная уместилась на пшеничной макушке, отравляя её. — пожалуйста, не злись на папу... мы тебя очень любим. просто у него сегодня был плохой день, вот он и сорвался. у него такое бывает, знаешь же? простите, что? дальше Ликси не стал слушать, он не хотел и не смог бы. в ушах шумит, без остановки проносится небрежно выплюнутое «любим». любят и чуть-ли не убивают на входе за опоздание? любят, но волнуются только о своём будущем? любят, но не убили, чтоб не было проблем? очевидная ложь. матушка переместила свою пустую, словно оболочку, руку на бок акварельному. неприятно. она легонько погладила, думая, что вопрос улажен. — всё хорошо, милый, всё в порядке. мама рядом. нет, не рядом. она всегда оставляла его. Феликс с рождения был обречён на одиночество и отсутствие материнской любви. осознание от этого било по всем органам сразу. било больнее отца и его упрёков. било медленно, тягуче, вынуждая страдать ещё больше. било, выворачивая конечности на 360 градусов, отравляя организм тупой болью. мать никогда не любила его, никогда не выбирала его. в её глазах читалась сплошная ложь, даже не прикрытая занавесом. а ещё страх. животный страх смерти. однажды она осознает свои ошибки, но будет уже слишком поздно. всё, что ей останется делать – это просить прощения у бога, ведь сегодня женщина окончательно потеряла своего сына. в голове всплывает уже такой родной и нежный образ Хёнджина, сакуроподобного весеннего принца, сцеловывающего все звёзды на фарфоровом личике, и бескрайний космос, кишащий кометами.

я так жду тебя.

в руках звёздочки оказывается телефон. на часах полдвенадцатого ночи. страшно и нежеланно говорить обо всём этом, но терпеть всё новые и новые раны на сердце невыносимо. мысли выливаются в сообщении слишком быстро, по щекам текут слёзы и вскоре исповедь оканчивается. маловероятно, что ему сегодня ответят, но Феликсу это и не нужно. стало легче. стало теплее, как в объятиях весеннего. на утро он пожалеет о содеянном, увидев множество сообщений и пропущенных звонков, а небосвод вновь покроется хрусталём, при прочтении всех его сообщений, но сейчас, под покровом ночи, выплюнув загнившие лёгкие, стало легче дышать, ведь он не один. воскресенье. 27 апреля. космос в помещении освещался солнцем из окна. в, казалось бы, чистом воздухе летала пыль, похожая на мерцающие звёзды в бесконечной вакуумной долине. лучи прорывались сквозь ресницы Хёнджина, зарывались в волосы и под одеяло, грели лепестки на карнизе. пришлось проснуться. настолько хорошее утро, что, кажется, даже не болят кости. спокойное, тихое воскресенье, не зря на календарях оно отмечено красным. стол хаотично заполнен вещами, освещаемые реками золота, с карниза слетают цветастые птички. всё же, весна — чудесное время. будто бы несколько месяцев с душевным упоением наблюдаешь горящий рассвет. мир приобретает новые краски, а тоска отступает до следующей зимы, позволяя забыть о прошлом. Хёнджин всегда любил следить за пробуждением природы, за первыми распускающимися лепестками, которые дарили ему необычайное успокоение, а в этом году всё было немного иначе. цветы прорастали в нём самом и ничего, кроме страха не вызывали, но пока мысли об этом не посещали его. расслабленное созерцание сменилось волнением, когда Хван, взяв в руки телефон, увидел сообщение от Ликса, отправленные в 1:34, ведь вряд ли там картинка с цветочными полями или поздний ответ на сообщение. так и есть. то, что увидел Джинни повергло его в шок, поселило в нём безграничный страх, ведь в словах таилось подробное описание действий Феликсового отца и тысяча извинений с большим количеством опечаток. зрачки чуть-ли не сузились в пылинку от прочитанного. сначала сакурный испытывал непонимание. «почему? зачем? за что? что он за человек такой? а мать?..» позже пришла злость. лучезарный мальчик не заслуживает к себе такого отношения от его родителей, которых теперь даже так и не назвать. это же бред, так не должно быть. сердце сжимается, когда в голове по каплям собирается эта картина. это физически больно просто читать, а что солнечник испытывал... до слëз отвратительно. хрустальный принц с трудом находит слова для ответа.

боже, феликс, это так ужасно... •

мне очень жаль. мне так обидно за тебя

ты не заслужил такого и сам знаешь. я так хотел бы тебя уберечь, быть рядом с тобой тогда и крепко-накрепко обнять... ты драгоценный, а твою драгоценность не ценят(( я в таком шоке с твоих... опекунов.

чем я могу помочь?? только скажи, я сделаю всё :( •

[09:02]

на удивление, ответ не заставил себя ждать, но открывать чат, пробегать глазами по строкам... было страшно. страшно узнать, что ничего нельзя изменить. • хёнджи, ты помогаешь мне тем, что существуешь в моей жизни. к сожалению, иначе мне пока никак не помочь... • я так рад, что ты меня выслушал спасибо большое и прости ещё тысячу раз за то, что тебе пришлось всё это лицезреть. спасибо, что прочитал, спасибо, что рядом [09:04] почему-то каждая его строчка отзывается эхом и сопровождается желанием обнять маленькую звёздочку. она заслужила сиять на небосводе, не зная безысходности, заслужила жить, а не думать о том, что в любой момент может погибнуть от рук своих же прародителей, заслужила весь тот свет, которого не заслуживает Хёнджин. происходящее в его жизни оправдано. он ни о чём не жалеет, кроме, пожалуй, втягивания феи в очередную пучину печали и смирения.

прости, Феликс, я буду рядом до последнего.

вторник. 30 апреля. – Сони, – с кухни доносится подозрительное копошение, сравнимое с шелестом осенних листьев под ногами и шарканье любимых, уже потрёпанных тапочек с кроликами, – будешь малиновый чай? в ответ слышится лишь гуляющий по квартире весенний ветер. секунда, две, Минхо чувствует тёплое, чужеродное дыхание на своей шее от чего невольно вздрагивает, а цитрусовая кожа покрывается мелкими мурашками, заставляет приятно колотиться сердце. грудная клетка сжимается, рёбра противно скрипят, когда Джисон хватается за спину котёночного как за последнюю надежду на спасение и шепчет скомканное «да» где-то между лопаток. чайный пакетик падает в кружку с кипятком, окрашивая его в приятный рубиновый цвет. – ты устал, Хани? – осторожно, с тягучей нежностью спрашивает Хо, когда его футболка становится хранилищем хрустальных капелек. – очень... цитрусовый разворачивается лицом к рассыпающемуся на осколки и прижимает его к своей груди, укрывает от цепких лап тьмы. Джисон наконец чувствует себя защищённым, в том числе и от самого себя. его лёгкие разрываются, когда из глаз неконтролируемо текут слёзы, а в голове абсолютно ничего, кроме пронизывающей насквозь боли, перерастающей в сладостное облегчение. Минхо шепчет какие-то нежности, гладит его по голове, попутно распутывая волосы, и Хана это поражает. поражает то, что вот так просто Ли стоит на его кухне, пытается утешить, хоть и он сам довёл себя до такого, хоть он и не заслужил ни единого его доброго слова, ни единого взгляда или потраченной минуты драгоценного времени. он не тот, с кем бы Минхо стоило водиться. от этого по телу начинает блуждать страх быть брошенным, узнать, что всё это глупая шутка, но, разве, если бы всё было не всерьёз, стал бы цитрусовый сейчас тратить частички себя, спасая Хана в объятиях? стал бы?