spring cherry blossom

пятница. 26 апреля. на циферблате 15:08, а стрелки все тикают в унисон с биением двух, не очень здоровых, сердец. казалось, в этой жизни Хёнджин не сможет, да и не успеет полюбить что-то сильнее искусства, но растворяться в объятиях звезды, будто упавшей с такого манящего неба, и одаривать её ленивыми поцелуями в веснушчатые щёчки, оказалось его новой зависимостью. Джинни вырезал у себя на сердце каждый момент и каждое сказанное слово, лишь бы увековечить их там подольше да не растерять. Ликси тонул в зефирном одеялке сакурного в попытках удобно устроиться ближе к стене, увешанной потрёпанными фотографиями, напоминающими течение жизни, и карандашными рисунками, среди которых солнечный смог разузнать себя и множество маленьких приклеенных котят. каждая вещица нитями связана с цветущим сердцем да ранами на нём. на старых фото часто встречался «мальчик-колокольчик» с лисьей улыбкой, но сам Хёнджини его ни разу не упоминал. Феликс потонул в своих мыслях, вглядываясь в ещё совсем детские черты, пытаясь выяснить причину умалчивания сахарного об одном из его друзей, что даже не заметил, как тот вернулся с чашками зелёного чая и лавандовым печеньем. — нравится? от неожиданности солнечный вздрогнул, будто очнулся от кошмарного сна. сердце затрепещало, а губки-бабочки пролепетали: — боже, Хёнджи, ты меня напугал. оставив перекус на столе, сахарный запрыгнул к похожему на маленького миленького котёночка белокурому чуду, укрывая того в виноградных лозах. слегка дрожащее тело, наконец, расслабилось, а тёплое дыхание опаляло покрасневшую от прикосновений шею. — ты знал, что вокруг тебя звёздочки витают, будто ты фея из сказки? пшеничные прядки приятно щекотали лицо, пока веснушчатый устраивался поудобнее в попытках заглянуть старшему в глаза или же сразу в душу. — а ты будто пушистый, белёсый одуванчик. тронь и разлетишься… исчезнешь. — изящные, ледяные ладони погрязли в непослушных локонах. в глазах сгорала любовь, в груди раскрывалось всё больше розоватых соцветий, среди которых прогляделось бы одно алое. — обещай, что не исчезнешь, не уйдёшь, — по-детски наивно раскрыв цитриты, произнёс Феликс. отравленная таллием кровь растеклась по телу, оставляя за собой следы, разрывая и так слабые капилляры… — Джинни! у тебя кровь! веснушчатый мгновенно подорвался, не дождавшись ответа, потащил за собой в белёсую, начищенную до блеска ванную. кровь, словно концентрированный вишнёвый сок, стекала в раковину, не намереваясь прекращаться. — всё хорошо, она быстро остановится. — в который раз убеждал весенний то ли треплющую край Хёнджиновой футболки звёздочку, то ли самого себя. шум воды перекрывал поток вновь беспорядочно мелькающих мыслей, унося с собой и напоминание о клейме, одаривая тело смертоносным спокойствием, подобным смирению. ещё год назад ныне пылающий от поцелуев и сгорающего времени Хван ни за что бы не перестал бороться, но, кажется, придётся стать разочарованием своего псевдо-счастливого прошлого, ведь его не ждёт не такой уж и хороший аттестат, скучный выпускной с кучкой пьяных подростков, университетские будни или же хобби, приносящее не только удовольствие, но и достойное существование, его не ждёт будущее, ведь стрелки часов вот-вот остановятся, ведь ему никогда не стукнет двадцати, а сам сахарный с ног до головы погрязнет в удручающем «принятии». ****** — Хёнджин-и, ты был у врача? — Феликс сидел на облачной подушке напротив причины своих переживаний, смотрел прямо в глаза, придавая голосу серьёзности. перед ним весенний чувствовал себя провинившимся ребёнком, разбившим мамину любимую вазу или же кружку, тем, кем ему не удосужилось побывать. — ещё давно. поставили гипертонию, как и у матери. это у нас семейное. «семейное» сколько бы он не пробовал это слово на вкус, смакуя на кончике языка, ничего кроме желания скорчить лицо и выплюнуть гниль, оно не вызывало. быть похожим на родителей — самый страшный кошмар и по сей день, поэтому слыша: «ты совсем как твой отец…», «как же ты на маму похож…», появлялось лишь желание поскорее закрыться в ванной и изжить себя с лица земли. солнечный котёнок примостился на бёдрах сакуры и смотрел. смотрел на каждую черту бледнеющего на глазах лица, смотрел без доли сожаления или ненависти, смотрел так, как не смотрели другие. он вглядывался в душу, открывая самые потаённые комнатки, наполняя их исцеляющей любовью, ведь ему не всё равно. Феликс действительно заботится. — тебе, должно быть, прописали какие-то лекарства в случае ухудшения состояния, разве нет? — да, но… у меня подобное не часто, поэтому и не покупал, — на звёздочном личике отразилась гримаса недовольства, — я хорошо себя чувствую, честно. если в следующий раз так давление подскачет, обязательно куплю, — взъерошив пшеничную копну, пролепетал Хван под неодобрительный взгляд, постепенно перекрывающийся лёгкой улыбкой. и как же он надеялся, что больше не попадётся, ведь врать, обрекая друг друга на страдания, хотелось всё меньше. — кажется, наш чай совсем остыл, — уворачиваясь от алых сердечек, сцеловывающих ядовитую кровь с губ, сказал лунный. тёплые, как ладони матери когда-то, ладони обхватили бледные, совсем невесомые щёчки. горящее пламя вновь сталкивается с уже подтаявшим айсбергом в глуби кофейной гущи. с каждой секундой льдины становятся всё меньше и меньше. очаровательно. опаляя бледную кожу, солнечный произнёс: — холодный даже вкуснее. — а ты не замёрзнешь, Ликси? — пока ты рядом со мной, и моё сердце пылает, я не замёрзну. ******* полярная звёздочка натягивает свои любимые красные кеды — собирается обратно домой. Хёнджин не хочет смотреть, не хочет видеть, как лесная фея уходит в жабье логово. Хёнджин боится, что её всё же однажды сломают, и от «его» Феликса — тепла в вечной зиме, ничего не останется. Хёнджин боится, что это может быть последняя встреча. Хёнджин боится… и больше всего самого себя. миниатюрные ладошки завязывают бантики на испачканных шнурках, давая понять, что пришло время прощаться. сакурный подходит ближе к выходу, окунаясь с головой в свои страхи. несколько щелчков, и дверь открыта, но Феликс не торопится так просто уходить. кончиками пальцев он касается острого плеча сквозь футболку и оставляет лёгкий поцелуй на скуле, заставляя фей сбушеваться в груди. Джинни дрожит. он понимает это сразу, укрывая его в своих объятиях, действующих как успокоительное, и сразу же чувствует как хрупкие руки обхватили медовое тело, прижимая всё ближе. сакурный обнимет так, словно это их последняя встреча, словно вот-вот рассыпется на осколки, которые не собрать воедино, словно он белёсый одуванчик. — завтра увидимся? — шепча спрашивает тот, осторожно разрывая нить между ними. — конечно, Хёнджи! внезапный сквозняк уносит эти слова и Феликса, покидающего усыпанную звёздами квартиру. сверху слышится шум от чужих шагов. сакурный не обращает внимания, лишь кричит в след, улыбаясь: — спасибо, что пришёл! перед глазами мелькает до боли знакомый силуэт — призрак прошлого, возвращающий в холодную зиму без намёков на солнце. при виде растерянного «друга» на его лице расцветает хищная улыбка, как когда-то на их любимом поле цвели лазурные колокольчики. — давно не виделись, Джинни.

☾︎⋆｡°✩°₊✩°⋆｡°☽︎

в этом году зима наступает слишком рано, a Хёнджин чувствует её слишком остро. когти, напоминающие кошачьи, впиваются в нежную кожу под хлопковой рубашкой, оставляя после себя мелкие царапины, а в сердце закрадывается холод вместе с ноябрьским снегом. квартира Чонина больше не кажется такой уютной и светлой, наоборот, находиться в ней невыносимо. перед глазами всё расплывается как в лабиринте зеркал, только смеяться совсем не хочется. с каждой секундой, походящей на минуту, Хван понимал, что больше не может называть это место домом. Нини, сидящий под боком с пачкой каких-то чипсов, вновь рассказывал что-то о своих новых друзьях, совсем позабыв спросить хоть что-то о состоянии старого. в горле засело надоедливое «Джун», что захотелось плеваться. — почему ты такой? — какой — такой? лисьи глазки с прищуром смотрели на тонущего в сомнениях «друга». в них не было прежнего тепла, они больше не грели. лишь пугали. — совершенно другой. равнодушный, холодный? Хёнджин никогда не понимал напыщенной доброты в людях, никогда не понимал сотни масок на их лицах. он был искренним к другим и считал, что это взаимно. мальчик всё думал, что сможет избежать столкновения с ножом. — я всегда таким был, — смотря прямо в глаза, отвечал Чонин так, будто это ничего не значило. так, будто это было правдой. так, будто не ломал сейчас что-то внутри человека напротив. — не был. — ты хотел в это верить, а я хотел казаться другим. Джинни, из нас двоих один лишь ты остался нуждающимся, хоть и я всегда был с тобой, но постоянно искал других. ты никогда не был мне дорог. для него это ничего не стоило, для него их дружба всегда была ничем. Хёнджин был во власти Чонина, сжимающего его сердце в руках со всей силы, не в силах выйти из оцепенения. он впервые почувствовал себя по-настоящему одиноким. — кажется, я действительно ошибался насчёт тебя. а в ответ лишь смех, когда-то сравнимый со звоном колокольчиков. — что бы ты не говорил, всё равно придёшь. и он был прав.

♡⋆｡°✩°₊✩°⋆｡°♡

весеннее, непривычно яркое солнце сжигало русые волосы, а вместе с ними и всю уверенность Хан Джисона. картинка перед глазами расплывалась от горящих лучей, что, будь его воля, он бы тут же забежал обратно домой и окунулся в прохладную воду, сбежав от духоты, а вместе с этим и от самого себя, но фраза, брошенная невзначай вела его по пути к знакомой как пять пальцев кофейне. в голове крутятся навязчивые мысли, пытающиеся заставить свернуть обратно, скрыться в тёмной комнате и больше не выходить, бросив надежды на счастье, лишь окунуться в нескончаемую работу и оставить горячий американо на столе невыпитым. • где ты? [17:39] «зачем я это делаю?»

уже подхожу •

[17:39]

• жду тебя. пожалуйста, не передумай в последний момент [17:41] только он всегда продолжал спасать утонувшего Джисона, и лишь ради ждущего Минхо тот продолжал идти. в груди цветут ромашки, а в голове всплывает утончённый образ в тёплых оттенках, ассоциирующихся с кофе, осенней теплотой да вязаными бабушкиными свитерами. ****** дверь, сделанная под дерево, открылась, раскрывая вид на всё помещение старенького и излюбленного кафе. над головой звенит знакомая стеклянная музыка ветров, а Хан узнаёт сидящий напротив окна силуэт, от чего сердце неконтролируемо быстро стучит. ноги будто онемели, не позволяя сдвинуться с места. делать первый шаг страшно, слышать речи Минхо неловко, смотреть лишь на одного него невыносимо. может, мальчик-ромашка так и продолжил бы стоять на месте, метаясь от одного огня к другому, закапывая себя всё глубже в землю, если бы не услышал, как позади него отворилась всё та же дверь, заставив его освободить путь для новых посетителей и взглянуть своему страху в лицо. кошачьи глаза следили за ним с самого начала пути. он чувствовал. и от этого становилось лишь дурнее. руки потрясывало, а в груди вот-вот остановилось бы сердце размером с бутон белоснежного пиона. Джисон не смотрел в его сторону, боялся увидеть осуждение, злость или, что ещё хуже, холод. пронизывающий до глубины хрупкой, будто крылышки бабочки, души, холод. чрезвычайно волнительно, как при первой встрече. Хан дышит глубоко, стараясь аккуратно присесть за стол напротив причины его самых страшных ночных кошмаров и счастливых тёплых снов. Минхо следит за каждым движением, и когда, наконец, облачное тельце находится так близко, что до него можно дотянуться, на лице расцветает лёгкая улыбка, а слова сами складываются в: — рад тебя видеть, Хани. увядающий отдал бы всё, лишь бы слышать это имя из кошачьих уст всё чаще, но он не верил, что всё будет хорошо, не верил, что они не потеряют друг друга. — да… привет. Джи, сев на стул, чуть ли не сжался в лепесток. сложил свои холодные от нервов руки на стол, смотрел на интерьер, растения, других персон в зале, вывески, список сиропов. куда угодно, но не на Минхо, и это было заметно. Ли аккуратно положил свою ладонь на холодные веточки яблони. в глазах обоих звёздочки, а по кончикам пальцев проходит ток. — всё в порядке, — он продолжал нежно улыбаться, — как у тебя дела с новой песней? отдыхаешь? — уже закончил, скоро записывать буду… только есть проблемы с инструменталом, — даже из-за такого диалога Хан нервничал. — что там с ним? серьёзная проблема? — нет, честно, ничего такого. — с нетерпением буду ждать результата! — в другой ситуации это было бы похоже на очередной стёб, но сейчас он говорил максимально искренне. — правда…? ромашковый мальчик смотрел прямо в тёплые, кофейные глаза, ожидая ответа. он знал, что Минхо интересно, и тот всегда становится самым первым слушателем, но искренне верить в это всё ещё не получалось. краткого кивка оказывается вполне достаточно для зарождения трепещущего душу чувства. — ты так и не ответил: отдыхаешь? — помешивая уже остывший кофе, спросил Хо. — стараюсь, но часто теряюсь во времени. — под «стараюсь» ты имеешь в виду «валюсь от усталости»? Джисон сам чуть улыбнулся из-за этой фразы. — отчасти. ****** — прогулки по вечернему городу всегда волшебны и особенны, не правда ли? — согласен, в них есть что-то по-своему романтичное, таинственное и откровенное. люблю встречать закат. «с тобой» чуть не вырывается с карамельных уст. взгляд сам по себе цепляется за прячущуюся раскалённую звезду и сидящего рядом умиротворённого парня. — знаешь, а ведь ты мне тоже нравишься, — слова наконец вырываются из глубин стеклянных лабиринтов, рассекая стоящую тишину. в голове эхом раздаётся последняя строчка, укрывая в самых тёплых объятиях тело Хан Джисона. ему больше никогда не будет холодно, ведь даже просто «нравишься» сейчас вполне достаточно.

☾︎⋆｡°✩°₊✩°⋆｡°☽︎

воскресенье. 28 апреля. в одиночестве, когда его единственным другом был свет полной луны, Хван бессмысленно ходил по округе, о чём-то постоянно думая, рисуя на лавках цветы и звёзды, крутя в руках зажигалку, обклеенную цветастыми стразами, сложенными в половинку сердца. отличный способ сбежать от всего, кроме своих мыслей, но, к сожалению, всегда нужно возвращаться в дом, даже если тебя там никто и не ждёт. кажется, что время течёт очень медленно, но это совсем не так. лепестки чарующей сакуры завораживали по дороге домой. на сахарного даже упало несколько сбитых ветром соцветий. хотелось бы остаться в этом времени: когда можно думать, смотря на завлекающее, таинственное звёздное небо, когда кажется, что нет проблем ни с телом, ни с сознанием. дверь в подъезд, лифт, квартира и вот, он снова здесь. стоило только хлопнуть дверью, как мама стоит в коридоре. в ней ничего не изменилось за последние 16 лет. встала, скрестив руки на груди, смотрит всё тем же пустым взглядом: — привет, родной… ты бы хоть предупредил, что будешь гулять, я волнуюсь же… — а в глазах ни доли волнения или тревоги. она только и хотела верить, что испытывает что-то подобное, обманывая всех вокруг, а главное — себя. — хорошо, в следующий раз обязательно, — направляясь в глубь кухни, дабы избежать диалог, произнёс Хван. мать направилась за ним. — когда пойдёшь на обследование? никакой шифровкой от неё не скроешься. — мам, мы это уже обсуждали. — ты же так угробишь себя совсем… возможно, тебе помогли бы. хочешь, вместе сходим? «не делай вид, что тебе не плевать, не веди себя как заботливая мать, ты не можешь, ты никогда не сможешь.» — это не твоё дело. я сам решу, что мне делать, — выражение лица матери быстро начало меняться с напыщенно обеспокоенного на неподдельно яростное. — Хёнджин, — точка невозврата, — не будь как твой отец и не смей со мной так разговаривать. почему вы с ним никогда не хотели услышать меня, а только и делали, что плевали мне в лицо? из раза в раз… ты просто умрёшь от своей упрямости! и вправду, сакуроподобному без разницы. захватив с собой стакан воды, он просто решил пойти к себе в комнату. в место, куда заплывали облака после заката, а дым от сигарет напоминал туман. мама продолжала агрессировать, вываливая всё, что думала в тот момент: — ты просто неудачник! у тебя жизнь пустее твоей головы. как же я ненавижу твою ветренность. сначала она смотрела только на сына, сжимая от злости кулаки, а потом оглядела комнату: разрисованные в небо стены, дымка под потолком, баночки с цветной водой из-под акварели, лепестки сакуры на подоконнике, куча бумаг на столе вперемешку с карандашами… это её точно не обрадовало. — уже всё равно, ничего не изменишь, — по сравнению с лицом и тоном матери, Хван был спокоен. смотрел как обычно, дышал как обычно. жил как обычно, ведь это не впервой. — твоё безделье просто отвратительно… ещё и в такое безобразие комнату превратил! да кому эти твои каракули настенные нужны? а этот хлам? что мне со всем этим потом делать? какой же ты… у меня на тебя просто зла не хватает, — напоследок прокричала женщина, покидая комнату. будь у неё больше сил, она прозлилась бы до ночи, а сейчас пойдёт восстанавливаться чаем на кухне. данные вспышки агрессии и секундное успокоение — обыденность, уже не вызывающая страх, непонимание или смятение. сахарный оглядел закат на стене, смяв всю сакуру на подоконнике, обернулся на стол, на котором однозначно не раз проливали краски и чай, одноместную кровать, мерцающую гирлянду над головой, коробку со всякими мелочами… его это всё устраивало, привносило необычайное успокоение, и он любил каждую вещицу своего мира, и маму любил, и жизнь.