анекдот

некоторые вещи не меняются как бы жизнь не пыталась вертеть тебя по свету. катя глотает амитриптилин* как аскорбиновую кислоту в драже, звякая чашкой по подносу. во рту пресно, будто все вкусовые рецепторы вымыла вода с лимоном. лебядкина вздыхает, навзничь откидываясь на кровать. потолок не сводчатый, стопки таблеток — не башни. но глухая поступь опасности приближается с каждым новым наклоном секундной стрелки. катя, кажется, слышит даже звон монет, перед тем как закрывает глаза — сердце гулко и размеренно отбивает удары во мраке, словно колокола к началу обедни. с улицы эхом, будто сквозь плотное покрывало, доносится надрывное карканье грачей, лоснящаяся февральская прохлада и сладковатый запах гнили и сырости. хлопок пододеяльника мнется, мокнет, а синтепон внутри него — рассыпается песком. лебядкина по ощущениям выныривает из дикой пучины реки и валится одеревеневшим телом на зыбучее крошево, судорожно цепляясь за остатки отведённого века. берег пуст и небывало чист, а в волнительной толще что-то подозрительно плещется, моросит ступни. не пошевелится. закричать? понятное дело — бессмысленно. всё это призрачно знакомое, скрытое за отсвечивающей пленкой и катиной прихотью не разворачивать её. она карабкается вверх, на локтях, сдавленно кряхтя и вязнув в сухой мягкотелости. впереди — роща, жадная до солнца и сплошь испещренная волчьими ямами. выхода нет и затылок, что с грохотом сталкивается со спинкой кровати, как со стеной вагона метро, посвящает в таинство жизни. будешь рыпаться — получишь сильнее. лебядкина ойкает, сгибаясь напополам иссушенной слойкой, и приглаживает травмированный участок головы. вдруг раздается телефонный звонок. рингтон не стандартный, не тот, что она бы пренебрежительно прервала, сетуя на бестактность нынешних мошенников и работников банка. катя слепо нащупывает гаджет. — алло? денис? что-то случилось? — последнее она спрашивает с небольшим отрывом, а её голос становится осознанно окрашенным. д-е-н-и-с. довольно губительное сочетание букв — имя первого бывшего, растоптавшего ситцевые бантики, и имя того, кого ей периодически неймётся взять за руку на пешеходном переходе. того, из-за которого холодильная мышь всё ещё здравствует и играет веревкой в скакалку, а мусор не заполоняет собой снимаемые квадратные метры как городские водосточные канавы. — hi. — спокойный голос с привитым английским акцентом слышится по ту сторону трубки. лебядкина в черноте прикрытых век считывает сгорбленный силуэт с тлеющим табаком в струнных музыкальных пальцах. она почти уверена, что тот сейчас царственно восседает на своём замызганном цветастом гамаке. — да всё окей… ты это… как сама? что делаешь? не отвлекаю? — нет-нет, не отвлекаешь. — сбивчиво откликается лебядкина, переводя чуть замыленный взгляд на погасший экран ноутбука. — сериал один смотрела, нудятина редкостная. — серебристая крышка закрывается так властно и грубо, словно катя примеряет на себя роль великой тески, орудуя императорской печатью. — дела, ну, нормально. ты в честь чего звонишь то? — да так, решил заскочить with beer's presents. если не против. — конечно, да, приезжай. давай только через час, приберусь немного. — no problem. — блять. — звучит порывисто и в пустоту квартиры, что едва ли не переложилась кирпичами в усыпальницу. в усыпальницу екатерины. красиво. а ей даже никто не выставил счёт. умирать оказывается дешевле, чем жить. лебядкина вздергивает плечами и обращает посапывающее внимание к двери ванной комнаты. кровать скрипит протестующим юнгой, чей капитан предпочел отчалить до тотального крушения корабля — одеяло тянет павшим флагом обратно, но катя упрямо выворачивается, шатко ступая по глянцевитому ламинату. она знает, что будет дальше. дальше будет то, что её не пугает. будет то, что её нисколечко не тревожит. дальше будет стабильность. дальше пойдет строем по накатанной, по отрепетированной схеме: неприязненное приветствие коленок с кафелем, два пальца в рот и опустошение, походящее на стоячий проезд до конечной станции. убрав прилипшие к лицу пряди за уши, лебядкина склоняется над белоснежным ободком унитаза, как над зияющей пропастью. она держится за её края, нависая и встречаясь с ней лицом к лицу, будто со старым любовником, с которым они поведали изнанку друг друга и разошлись до следующей встречи. и, по традиции, сегодняшнее рандеву длится минут двадцать, не дольше — колени слегка ноют, а по губам стекает конденсат отчаяния, боли и будничной оплошности. зеркало над раковиной прямолинейно велит умыться и расчесаться. катя повинуется, пытаясь сконцентрироваться на времени и месте — получается головокружительно паршиво. пока для неё есть только кран, вода и зеркало, которое параллельно напоминает о недостатке сна, положительных эмоций, молодости… и прочее, прочее, что ей посоветовали лечить многонулевыми связями с мужчинами. кто именно посоветовал — лебядкина не скажет да и не важно это вовсе. за годы терапии перестаешь улавливать, какие советы всунула ложкой в рот родная мама, а какие — психиатр. из ванной катя выпрыгивает как черт из табакерки, вычищая комнату пламенем своих ладоней и мыслей. адреналин, предвкушающий гостей, вскрывает в ней дополнительные резервы. остаётся меньше получаса. надо прибавлять ходу. на пути она встречает грязные носки, кисти для макияжа, порванный лифчик (ясно, почему тому парню не достался её номер), упаковки от чипсов, чан-рамена с говядиной и перцем, бутыль вина из азбуки вкуса, полиэтилен от пачки сигарет, которая впитала в себя недавний срыв, ненависть к отражению в любой существующей призме и невыплаканные слёзы. вот они лежат перед ней, смятые, кинутые под темную аллею батареи. никому ненужные и неинтересные. а вот — они уже на дне мусорного ведра. а ничего не меняется. лебядкина собирает набор из зажигалки, синего мальборо и махрового халата в цветочек, чтобы слиться с железными перилами балкона. разложив на них локти, она закуривает — красно-оранжевый огонек на кончике белого скрутка повторяет окрас бутона, расцветшего на узле пояса. вечернее солнце рябит меж светло-алюминиевых туч, несмотря на все признаки вангоговской ночи, дребезжащей на третьем этаже жилого дома. за клубами дыма виднеется породистый анфас фольксвагена, выплывающий во двор из пасти минималистической арки. водительское сиденье занимает, естественно, не сам её хозяин, чей профиль ни в чём не уступает выверенным линиям немецкого авто. ещё сильнее это заметно в катиной маленькой, тёмной прихожей, где входная дверь бьётся об выставленную к правому углу обувь: лебядкина запоздало отодвигает в сторону обувной ряд и подлетает к включателю, тут же сталкиваясь с объявившимся гостем плечами. тот скоропостижно отталкивается, как от идентично заряженной частицы, подавляя невнятный звук удивления, завсегдатаем драматизирующего последствия пустякового удара. неловкость вкупе с неожиданностью накрывает их двоих, как портфель одноклассника на перемене. нужно мгновение, чтобы прийти в сознание и отреагировать — денис поспешно извиняется, облизывая губы. из ступора его окончательно выводит косо улыбающийся лик напротив; титов делает широкий шаг вперёд и ставит звенящий ящик на пол близ белого плинтуса. — правда извини, не хотел. — чуть ли не шепчет он, накрывая женскую ладонь своей. такой же предсмертно холодной, как и у неё час назад. катя ощущает как к горлу подступает неприятная отрыжка. — нормально всё? — да пустяки. don't worry. — она шутливо отмахивается, не стремясь одернуть руку с плеча. от касания тело постепенно млеет, как в кожаном салоне после прогулки по уличным снежным вихрам, или как с чашкой какао после неумелых пируэтов на катке. катя помнит, как её водили туда родители, купив для коньков крутую розовую сумку. с рисунком ещё эдаким, копирующим морозные узоры на стекле. затем был развод, дележка имущества, и каток как-то незаметно, по дням или часам, растаял. титов тоже не спешит разрывать союз кожа-к-коже, закрывая свободной рукой дверь. лебядкина не знает почему: может, замёрз, судя по красноватому носу, а может устал настолько, что адом покажется одна лишь мысль о том, чтобы снять пальто, повесить пальто, снять ботинки, поставить ботинки. может, на каждое "по", сопрягаемые с первичными действиями, он находит одно универсальное "по", дополняя его тремя заветными буквами. — дождь был? — её взгляд цепляется за растрепавшиеся взмокшие пряди и темно-серые пятна на ворсистой ткани. — ну типа. — катя улавливает в ответе раздраженное, вбитое офисной канителью ехидство, и выжидает продолжения; окольцованный канцелярской резинкой палец мажет по вершинам её костяшек. — зам заебал над ухом ныть. денис толкует о завалах в отчетности, диаграммах, недописанных кодах, грядущей презентации, затягивающей галстук на шее потуже. он ни на чем не акцентирует особого внимания, высказывая собственное недовольство как черно-белый рапорт с редкими ремарками сквернословия и угроз — катя молча вешает на крючок мужское пальто, беря оставленное пиво в оборот. они уже давно сошлись на том, что ей порой желается просто слушать, а ему — говорить без умолку не только с психологом и мамой. в их общении так исторически сложилось, что не было никогда обязательства отвечать, чтобы почувствовать себя услышанным. но титов внезапно замолкает, обрывая на скорости лихую фразу, когда речь заходит о недавнем разговоре с матерью, хмурится, вертя на подушечке пальца ребристую крышку, горбится весь, старея разом лет на тридцать, и жестом просится на балкон перекурить. прямо-таки последняя просьба умирающего — катя давит на корне языка неуместный смешок. — давай я тебе волосы сначала посушу. лебядкина не дает вымолвить ни слова против, усаживая гостя на краю кровати и закрывая балкон — тот отчего-то не возражает, складывая на животе в замок ладони. значит, совсем вымотался, думается ей. достав и включив фен, она со скрипом приземляется сзади, для удобства расставляя ноги шире. колени без смущения упираются в костлявые бедра. разогретый воздух монотонно шумит, мягко заполняя собой пространство. возникает острое, пленительное чувство, будто лебядкина, поднявшись в середине дня, заливает кружку кипяченной водой из графина — с каждым глотком хочется больше и больше цедить, а патока разливается по рту, горлу, грудине, плюхаясь в животе бархатной тяжестью. её пальцы глубже и глубже зарываются во влажные корни, вздымают их, массируют, подводят к ним пылающее дуло. денис послушно наклоняет голову и вправо, и влево, откуда-то вытаскивает плюшевого мишку, тихо мычит, когда к делу подключается расческа. он почесывает посеревшую шерстку игрушки, распыляя по комнате странный, гнетущий флёр, от которого кате становится жизненно необходимо размять его покосившиеся к низу плечи, уткнуться щекой между лопаток и сказать, что для неё можно открыть любой из секретных ларцов. она зализывает отросшую челку дениса назад, с нескрываемым удовольствием игнорируя стороннее ворчание. безусловно, всё, что касается головы титова относится к чётко прописанным кодам, за которыми расчёты и выгода. даже солнце, лёжа на его русых волосах, остывает, бледнея и выцветая, вставая в один ряд с поблескивающим золотом из sunlight. выглядит изящно, но сломать в быту легко, а за златом, как водится, прячется проклятье. только поцарапай и оно на твоих руках. потолок у лебядкиной не сводчатый, а стопки таблеток — не башни. но расколдовать кого-то из них двоих нужно. — может, покушаешь? — её подбородок устраивается на плече, обтянутой чёрной водолазкой. в ноздри сразу ударяет густой запах пива, дождя, пота и дорогого одеколона. — приготовила вчера пасту с курицей и грибами — вроде неплохо получилось. — не. спасибо. бум. трещина. между ними расселиной простирается молчание, которое лебядкина с беспечным видом запивает пузырящимся хмелем. титов склоняет голову, стискивая шею пятерней. кожа болезненно блекнет под его напором, а тени от спавших на лоб волосков полощут тонким лезвием бескровные щёки — катя всё замечает, зачем-то погружая под ноготь уголок отклеившейся этикетки хугардена*. — мне снова начали сниться кошмары. — сипит он, будто переболев бронхитом дня три из оставшихся семнадцати. — ходил обследоваться, врачи говорят, что в рецидив ухожу. — голос срывается, неестественно выскакивая на повышение. — финит аля комедия. пора на каталог с гробами подписываться вместо эйвона. — а что сниться-то? — буднично спрашивает лебядкина, садясь на ковёр супротив дениса, скрючившегося проволокой для рукоделия. зажав трясущуюся ногу ладонью, она доверительно заглядывает в карие глаза, замеревшие как планеты и как само время для них. — из последнего, типа, что на червивую голову максимки этот уебок поймал карася. огромного такого, в длину как вся моя рука. и стоит мразь, лыбится довольно своими гнилыми зубами. — он истерично смеётся и хватается за голову, сжимая ранее ласкаемые корни волос. — и эля, и соня, и ты снишься. постоянно. замкнутый круг, блять. титов со стоном потирает глаза, надламливаясь в позвонках ещё на дюйм ниже. катя едва сдерживается от того, чтобы не вставать в позу вратаря. денис футбол не любит, как и не жалует излишней опеки. — я хоть во снах не старая? — когда как. — катя с радостным всполохом у сердца улавливает на сухих губах ухмылку. — но всегда красивая. — ой, иди ты. подлиза. она легонько толкает того в плечо, видя, как скуластые черты лица хоть немного, но размягчаются, словно печенье в горячем чае, а мелкая россыпь веснушек на кривом носу насыщается витамином д, взявшимся из ниоткуда. — почему именно мы, кать? — не знаю. у бога свои приколы. катя разжимает холодные пальцы, проводит по ним вдоль хребтов, безмолвно продлевая контракт с упомянутым ещё на пару-тройку месяцев. некоторые вещи не меняются как бы жизнь не пыталась вертеть тебя по свету. но ради других, некоторых вещей, что залезают к тебе в грудную клетку и магическим способом увеличивают её до таких масштабов, чтобы ты смог наконец беспрепятственно вздохнуть, побороться стоит. и лебядкина будет пытать собственную удачу ровно столько, сколько от неё потребуется.