Берега и холмы

      — Деточка, деточка, — повизгивал за спиной о-папенька, и его фальшивая жалость была ещё хуже, чем ярость брата.       Тим заломил мне руки за спину и так узел затянул, что кожа на запястьях чуть не лопнула. Так мало — вторую верёвку сквозь локти пропустил. Волю дай — всего обмотает. Я извернулся и по колену ему двинул, а мне тут же по чайнику прилетело.       — Тварь!       — От твари слышу! — парировал Тим и принялся ноги мне обматывать. Честное слово, ему это нехилое удовольствие доставляло. Если бы не папенька, маячивший в дверях, одними путами я бы не отделался.       — Уроды чёртовы! Вы же радоваться должны, что я уезжаю! Я ведь знаю, что мешаю.       — Ты уедешь, Бри, когда я разрешу. — Тим закончил с верёвками и выпрямился. — Потом ещё спасибо скажешь.       — Свинья!       — Кляп вставить? — ласково спросил братец, и я заткнулся.       Торенс ждал на вокзале, и я должен был быть там через час. Но верёвки туго обмотали конечности, да ещё дверь кладовки на замке. Какому уроду пришло в голову делать замок на кладовке? Что тут воровать? Матрас, на котором дед помер, или два сломанных пылесоса? А любящий братик так пересрал, что я уеду, что помимо замка ещё, судя по звукам, стулом снаружи припёр. От отчаяния слёзы текли, и я бил связанными ногами по одному из пылесосов.       Тим вернулся через несколько часов. Слёзы к этому времени высохли, а руки так затекли, что я их уже не чувствовал. Братик развязывать не торопился. Встал у дверей и разглядывал, как обезьяну в зоопарке, хотя обезьяной от него самого несло. Нажраться успел, пьянь вонючая.       — Ну что глазками сверкаешь? — весело спросил он и икнул. — Как верёвочка, не жмёт?       — Развяжи.       — А волшебное слово?       Послать нельзя. Уйдёт, а перспектива валяться тут до утра не заманчива, и, засунув гордость поглубже, я выдавил:       — Пожалуйста.       — Послу-у-ушный братик, — пропел Тим, заходя в кладовку.       Упал рядом, навалившись всей тушей, и локоть на рёбрах пристроил, гад. Больно… Лучше не говорить, а то ещё сильнее надавит.       — Красавец твой велел привет передавать, — сообщил он, вытаскивая телефон из кармана. — Пока ты отдыхал, мы с Виктором на вокзал сгоняли. Попрощались, так сказать, от твоего имени. Ну и заодно воспитательную беседу провели. Виктор, правда, перестарался, малёк… На, глянь, я заснял.       Я снова затрясся. Тим за волосы держал, не давая отвернуться, но я просто глаза закрыл.       — Не будешь смотреть — не развяжу.       Пришлось смотреть. Торенса мудохали ногами, похоже, в привокзальном туалете. Мелькнули два человека, испуганно прижавшиеся к стене, и Торенс на полу, с окровавленным лицом. А сверху друг Тима, впечатывающий ботинки в бока моего альфы.       — Не боись, Бри, — хохотнул Тим. — Жив будет, если не помрёт.       — Зачем…       — Ну, для надёжности. Вдруг по скудоумию своему вернуться захочет? Проведать возлюбленного?       Верёвки он всё-таки снял, но ещё долгое время я не мог встать. Тима это веселило, и меня он тоже снимал на телефон. Дружкам потом показывать будет. До комнаты я дополз и упал на кровать. Лицо Торенса на видео всмятку, без дрожи не вспомнить. Теперь он мне долго сниться будет.

***

      С родителем и братом отношения всегда были особенными. Где и с кем меня нагулял о-папа, никто не знал. Возлюбленный его исчез сразу, узнав о беременности, и папу в темпе вальса выдали замуж. Фиг знает, как его обрабатывали, но у алтаря он послушно сказал «да». Могу лишь представить, как ржали соседи, глядя, как белобрысый о-папенька и его рыжий, веснушчатый муж катали коляску с ребятёнком, похожим на Маугли. У о-папочки снова живот на нос лез, и все гадали, на кого будет похож следующий малыш. Но родился Тим — копия отчима, такой же конопатый и апельсиново-жёлтый.       Отдать должное отчиму, он любил нас одинаково, чего про младшего братца не скажешь. Пока отчим был жив, Тимми помалкивал и гадости делал исподтишка, а потом разошёлся не на шутку. Не то чтобы он ненавидел меня… скорее презирал. За экзотическую внешность, за то, что не родной, и за то, что покойный Крейг мною всегда гордился. А как не гордиться, когда родной сынок до десяти лет по слогам читал, а в школу ходил только за тем, чтобы лупить одноклассников и лазить в сумки учителей.       Сильно Тим не бил, с тех пор как, перестаравшись, руку мне сломал. Это случилось где-то через месяц после смерти Крейга. Тим торопился свой авторитет установить. О-папенька давно был у него под пятой. Скакал как козлик и в рот Тиму смотрел. Он из тех омег, что боятся и не перечат сильным, даже если это твой собственный младший сынок. Тимми в пятнадцать лет уже был двухметровый лоб. Весь в отца, как я говорил, но только внешне. Насколько отчим был добродушным увальнем, настолько этот — озлобленным уродом.       Несмотря ни на что, папенька Тима всё равно любил. А может, он просто не любил меня. Иногда я думал, что, наверное, тоже слишком сильно походил на родного отца, а о-папе неприятно было вспоминать свою первую любовь. Дома я старался бывать как можно реже. После школы шлялся с друзьями, потом устроился на почту и ещё позже стал приходить. Летом хорошо, можно в парке посидеть. Зимой сложнее.       Я заходил в «Старого кота» и садился за дальним столиком. Можно было незаметно снять ботинки и прижать замёрзшие ноги к деревянной панели, за которой пряталась батарея. Если Джек работал, то помимо чая приносил ещё и заветренный утренний бутерброд. Посетителям его уже не подашь — свои съедали, и Джек, подмигивая, иногда угощал меня.       Именно в «Старом коте» я познакомился с Торенсом. До чего с ним хорошо было! Он глядел влюблённо, боялся дотронуться и очень этим меня веселил. Я даже поцеловал его первым, Торенс не решился бы. Зима в этом году выдалась мерзкая и слякотная, и, замёрзнув, мы шли к нему на съёмную квартиру, где Торенс отогревал мои вечно мёрзнувшие ноги, а потом мы целовались до одури. Он много мне рассказывал о себе, своих друзьях и родителях. Я слушал и про себя больше помалкивал. Нечего рассказывать. Обмолвился, что отец был хороший, а вспомнив младшего брата, привычно скривился.       — Погодки? — весело спросил Торенс. — Ну, это нормально. Делёжка комнат, игрушек и родительской любви. У таких братьев дружба обычно позже начинается. Твой мелкий, видать, не дорос ещё.       — Мой мелкий меня перерос, — со смешком ответил я. — Да и тебя повыше будет. Он альфа.       И перевёл разговор на другую тему. Торенс понял и к этому больше не возвращался. Как же хорошо с человеком, который тебя понимает. С Торенсом было легко и просто очень. И когда однажды он предложил поехать с ним, я за это, как за великое счастье, руками и ногами ухватился. Здесь Торенс работал программистом по контракту и должен был скоро уезжать, отчего я впадал в уныние, а альфа взял и выдал:       — Поедем со мной, Бриан? Что тебе в этом убогом городке? А у меня дом маленький, — сказал он, обнимая. — И родители хорошие. У нас тепло, и снега почти не бывает. А красиво как…       Торенс расписывал красоту родного края, и я балдел, лёжа на его плече. Представлял, как приедем и я буду наводить уют в холостяцкой берлоге, готовить ему и любиться ночами.       Дома своим я и слова не сказал. И даже когда увольнялся и когда тайком сумку собирал. Сообщил лишь в последний вечер. У папы и Тима рожи натурально вытянулись. Я сыграл в любящего сына и стал заверять, что Торенс чудо-альфа и что сразу в гости позову, как устроюсь, и бла-бла-бла, а они так ничего и не ответили. У папы и Тима на меня другие планы были. На следующий день я даже выйти из комнаты не успел, как меня встретил удар в живот от любящего братца…

***

      Утром в зеркало страшно было смотреть. Рожа — будто меня тоже вчера маленько побили. Круги чёрные под глазами, губы запеклись, будто от высокой температуры. Может, и была температура, потому хреновато было. Папа тянулся лоб щупать, и за завтраком даже Тим помалкивал. Хватило его ненадолго, конечно. Как можно лишить себя такого удовольствия, когда телефон ему просто портки жёг. Братец приходил ко мне в комнату и снова видео показывал.       — О, гляди, гляди, мой любимый момент. По роже ему, вот, ага… Нос хрустнул, слышал? А тут неинтересно — он блюёт. На меня попал, между прочим.       — Он же не виноват ни в чём.       — Не виноват? Ха! Эта козлина тебя бы надул, как когда-то твой сраный отец нашего папочку, и так же бросил бы. И ты с довеском обратно бы вернулся. Одна твоя рожа достала, не хватает второй только.       — Торенс не такой…       — Ой, Бри, да заткнись ты, — отмахнулся Тим. — Знаешь, ты мне всегда казался сильным парнем. А оказался обычной шлюхой, как и все остальные. Увидел мужика и потёк сразу. Что с дырки взять… Придёт время, и ты мне спасибо ещё скажешь. У тебя будет шикарный, богатый мужик — это я тебе обещаю.       Время шло… Прошли весна и лето — я даже не заметил. С альфами не знакомился. Папенька иногда приводил каких-то старпёров, которых я даже видеть не хотел, а порой и Тим почти силой тащил с собой на вечеринки, где усердно знакомил с друзьями. Эти были ещё хуже. Нагло лапали, пытались затащить в комнату, а после, получив по роже, жаловались брату, что подсунул недавалку. Тогда я от Тима получал.       А следующей осенью случился Сет О’Райли.       Когда-то он часто захаживал. С Тимом они были лучшие друзья — ещё в школе на пару кошельки из сумок таскали. Я с ним только «привет-пока» и норовил смыться побыстрее. В старшем классе Сета поймали за продажей травы, но отец его подсуетился, и Сет на несколько лет пропал из города. Отец Сета, Джейден О’Райли, личность криминальная, и в городе их боялись. Официально они держали второсортный бар, а чем на самом деле занимались — я не интересовался. Уж точно не розы за городом сажали. Я подозревал, что Тим тоже на Джейдена О’Райли работал, иначе как объяснить непонятные звонки, неожиданные срывы брата из дома среди ночи и порой крупные суммы денег. На мои вопросы о-па огрызался:       — Тебе какое дело? Ешь сытно, одет хорошо, что ещё?       Насчёт «хорошо» я бы поспорил. Я одевался с собственной зарплаты, да ещё отчитывался и люлей получал, если вдруг лишние трусы покупал.       И вот Сет вернулся и зачастил к нам. Я как-то не сразу это понял. Он шушукался с Тимом в дверях, собирался уже уходить, а я как раз с работы шёл. Сет завис, разглядывая меня, и его брови удивлённо поползли вверх. Вообще, он довольно симпатичный был, улыбчивый и за задницу не хватал. Но мне достаточно было того, что Сет друг моего брата, и поэтому раскланиваться с ним не хотелось. Буркнул что-то, и к себе.       — Это Бриан? — шокированно спросил он, глядя вслед. — Ни фига же себе вырос!       И с того дня Сет у нас стал бывать постоянно. С папенькой он слова сквозь зубы цедил, а со мной чуть ли не заикался. Да, лапать не пытался, но взгляд был как у голодного на кусок хлеба или, точнее, на кусок мяса. Всё за руку взять пытался, конфеты дорогие таскал в коробках сердечком и улыбался как дебил. Папенька просил быть с Сетом повежливее, и Тим просил… в своём репертуаре. Правда, больше не бил — похоже, боялся, что Сет синяки увидит и не так поймёт. Как бы братец ни выёживался, а перед дружком пресмыкался — это было за милю видно. И противно до трясучки.       В тот день Сет принёс пирожных. Тим меня за шкирку из комнаты вытащил и велел бокалы достать. Сет ещё и вино, оказывается, притащил. О-папы дома не было — он играл в карты у знакомых, и мне ужасно хотелось свалить к себе и запереться. Сет и его вечное «как делишки, малыш, что нового?» бесили. Но Тим сделал страшные глаза, и пришлось сидеть.       Братец сорвался неожиданно. Вроде как его омега позвонил, и Тим, накинув куртку, свалил. Я не идиот и сразу понял, что нам свидание устроили. Вот только подумать не мог, чем оно закончится. Я отодвигался, а Сет ближе двигался. Руку мою в свои взял и давай пальцы переплетать. Костяшки на пальцах сбиты, и кто знает, чем он занимался перед свиданием со мной. Может, и вместе с Тимом ещё какого несчастного «уму-разуму» учил. Как тогда Тим и его другой приятель — Виктор. А зная репутацию семейки О’Райли, вполне возможно, что у них часто бывали такие «развлечения».       Сет наглаживал меня подозрительно влажной пятернёй, а меня затрясло от отвращения. И когда я уже решился и попытался встать, он завалил меня обратно на диван.       Я помню, как орал и бил его куда придётся, пока Сет не изловчился и не перевернул меня на живот. Запястья поймал и вытянул руки над головой, лишив способности сопротивляться. Худи задрал на голову, так, что я ещё и видеть не мог, и стянул штаны. Нацеловывал, бормотал, как он меня любит и что всё на свете для меня сделает. Мне тогда хотелось, чтобы он сдох. Можно даже прям на мне. Я бился как припадочный, пока он вдруг не двинул ладонью по голой заднице. От неожиданности я замер, и эта тварь свой вонючий хуй в меня сунул. От резкой боли в глазах потемнело и крик в горле замер.       Когда я отдышался, Сет уже вовсю во мне шуровал, а мне оставалось только скулить и захлёбываться слезами и соплями. Потом он вдруг вытащил свой мерзкий хер, и я даже обрадовался, что так быстро, но меня перевернули, ноги задрали… И по новой. И снова бормотал, какой я хорошенький и как он весь мир к моим ногам положит. Бормотал и уговаривал, даже клялся. А сам трахал и трахал. И на боку, и снова на животе, и я решил, что сдохну прежде, чем дождусь, когда он остановится, но тут Сет замер и со стоном кончил. А для меня мука окончилась ещё и болью в шее — Сет поставил метку.       Как Тим вернулся — я не слышал. Когда в себя пришёл, брат надо мной стоял и аки картину разглядывал. Со стоном я сполз с дивана, джинсы кое-как на зад натянул и к двери.       — А куда это мы?       — В полицию.       Тим вцепился мне в волосы и дёрнул назад, на диван.       — Я тебе дам полицию, — прошипел он мне в лицо. — Чтобы его отец нас потом укокошил? Ты о нашем отце подумал?       — А ты о чём думал, когда нас оставлял? Ты ведь нарочно… Ты знал…       — Ну да, — ухмыльнулся Тим. — Я же тебя без альфы твоего оставил. Должок за мной. Обещал тебе шикарного мужика и обещание выполнил. Теперь в шоколаде будешь. Сет давно уже тебе предложение хотел сделать, только ты у нас всё принца ждал. Всё отворачивался… Теперь он твой принц. С меткой, братишка, никуда не денешься, и денег, чтобы её свести, у тебя нет. У нас город маленький — сам понимаешь. Да что ты всё рожу корчишь? Сет всё для тебя сделает.       — Уже сделал.       — Не скули. Можно подумать, твой мудак Торенс тебя не драл. И имей в виду, — Тим ещё приблизился, — если теперь Сету откажешь, я тебе такую жизнь устрою — сам повеситься захочешь.       Сет пришёл через неделю. Я сидел под замком, только папа с подносом заходил. Садился рядом и заводил одну и ту же песню, чтобы я не упрямился.       — Как ты можешь? — скулил я. — Он меня изнасиловал. Ты тоже его должен ненавидеть. Нам нужно в полицию пойти.       — Чтобы соседи на нас пальцем потом показывали?       — Мы бы переехали…       — Ах, как у тебя всё легко!       — Ты хоть подумал, как я с ним жить буду? — взвыл я. — С насильником? Как я смотреть на него буду? Как в постель с ним ложиться?       — Я с Крейгом смог, и ты сможешь, — спокойно ответил папенька. — Стерпится-слюбится. Я терпел, а ты, Бриан, ничем не лучше меня.       Сет появился ближе к вечеру. Смотрел заискивающе, опять за руку пытался брать. Я отдёрнул, а он таки поймал и губами прижался. Тим за его спиной показывал мне кулак, и по его губам я читал, что он мне почки отобьёт, если я выёживаться начну. А рядом папенька скакал от восторга и громко предлагал открыть шампанское. Всё происходящее было настолько диким, будто психи в дурке спектакль поставили. У меня голова вдруг адски заболела, и я понял одно: это больше не мой дом и здесь я не останусь. И на предложение Сета я кивнул. А сумка моя уже собранной оказалась.