Святой

Прошло два года с тех пор, как Валера столкнулся с угрозой от нового вокалиста Арии, и всё это время Кипелов пытался вычислить тех, кто был теми самыми «полезными знакомствами» Житнякова. Миша был безукоризненно вежлив, когда его спрашивали об его предшественнике, при случайных встречах, которых почему-то стало больше, улыбался Валерию и обменивался с ним ничего не значащими фразами, остальные арийцы, казалось, тоже начали забывать Кипелову его выходки. Кипелов не думал, что что-то резко изменилось — просто, поставив его на место, арийцы немного расслабились и понимали, что Валера не дернется больше против них, и это было очевидно. Через много лет напряжение и недоверие к собственному басисту стало настолько повседневной вещью, что стало почти что привычкой, почти что привязанностью. Тем более, что без Лёши дела в группе пошли бы гораздо хуже — и Кипелов, пытавшийся вычислить врага, бессознательно закрывал глаза на очевидное, а уверенность в своих силах и своей звёздности, даже после столкновения с бывшей группой, окончательно застлала ему глаза. А был ещё Слава — Слава, с которым за все эти годы не было ни одной ссоры, который был тихой гаванью после бурных вод жизни. Славе Валера сделал царский подарок: никогда никому бы не позволявший петь в группе имени себя кроме как на бэк-вокале, Молчанову он подарил целый трек на новом альбоме. Когда возникла идея, что вокалистом «Темной башни» будет Слава, обалдели все — даже Манякин, которого уже много лет ничто особенно не волновало. Именно Саша первым осторожно намекнул на то, что Слава, вероятно, не вокалист, и если на альбоме можно подтянуть его автотюном, то с живым исполнением могут возникнуть проблемы. Однако Кипелов, обычно не бывший откровенно резким со своими подчиненными, вдруг устроил натуральный скандал, после которого все музыканты, кроме Славы, звукорежиссер и менеджер группы отказывались разговаривать с Валерой неделю. Валера и сам не был особенно доволен своим взрывом — привыкнув действовать исподтишка, такими скандалами он мог испортить себе труд многих лет и вызвать ненужные подозрения — в том числе у Славы. Но вот Лёша, к тому моменту заработавший уже достаточно денег и связей, уже не особенно был заинтересован в существовании группы. И хотя выполнял множество обязанностей, помимо собственно бас-гитары, окончательно устал от Валеры и его грязных методов, от его выходок и, имея надежных соратников в лице Арии, подумал о том, что этим конфликтом можно воспользоваться в качестве повода для разрушения кипеловского образа — в первую очередь в глазах Молчанова. Долгие годы вытирания за Кипеловым оставили в Лёше выжженную пустыню — усталость стала обычным состоянием, интриги и склоки закулисного мира — естественным сопровождением жизни. Осторожность и проницательность басиста позволяли ему оставаться в тени, когда слухи о Валере ширились по миру музыки, и эти слухи в перспективе освобождали Лёшу от очередной необходимости кого-то спасать, утешать, помогать. И Лёша был так близок к тому, чтобы наконец избавиться от Валеры навсегда — но Лёша тоже совершил ошибку. *** Ошибку Лёша совершил классическую — от таких ошибок развалились много браков, рабочих отношений, отношений между родителями и детьми: Лёша забыл свой телефон на студии. И мало того, что он забыл его на студии, так ещё и по какой-то одному ему известной причине снял с него блокировку. Силясь потом вспомнить, зачем он это сделал, Харьков не мог понять, как можно было так глупо, так нелепо ошибиться — и не мог понять, как он мог себя так переоценить. После знаменательного скандала из-за «Темной башни» Лёша, наконец, согласился приехать на студию и обсудить с Валерой новый трек и молчановское исполнение, понимая, что просто бойкотом от Валеры ничего не добиться, а плана по разрушению образа святого у него пока не сформировалось. После разговора, в конце которого Харькову и Кипелову всё же удалось найти компромисс, Лёша поехал домой, но на середине пути вдруг осознал, что телефон так и остался на столе. Вернувшись со всей возможной скоростью, Лёша увидел то, что хотел увидеть меньше всего — Валеру, который сидел в кресле у пульта с лёшиным телефоном в руках и с большим интересом что-то читал. — Так вот оно что… — не поднимая глаз, прокомментировал Валера то, что он видел, когда Лёша с грохотом распахнул дверь. — Вот кто та крыса, которая распускала обо мне слухи и портила мне жизнь всё это время. Вот кто с Житняковым снюхался. Лёша замер, не понимая и не до конца осознав произошедшее, но чувствуя, что в эти минуты что-то с грохотом рушится в его жизни. — Вот смотри, как интересно, — выбрал Валера сообщение и начал читать вслух. — «Миш, здорово. Звезда сегодня устроила истерику, требует, чтобы его драгоценному Славочке дали петь. Естественно, идея пиздец, против абсолютно все. Мне кажется, с этой точки будет удобно его завалить окончательно, но я пока не знаю, как». Завалить меня надумал? Это в каком же смысле? Харьков привалился к стене и устало закрыл глаза. Он понимал, что одной только переписки с Житняковым будет достаточно, чтобы Кипелов осознал всё, и понимал, что отпираться и что-то опровергать бесполезно. Он молчал, а Валера встал и медленно подошел к нему, так и держа в руках чёртов телефон. — Я тебя, Лёша, всегда не любил, но уж очень удобно с тобой было. Ты всегда был подозрительным типом. — Кипелов говорил спокойно и буднично. — Я тебя тоже ненавижу, Валера. — лаконично ответил Харьков, не открывая глаз, но слыша приближение Кипелова. — Знаю, Лёша. Что будем делать, Лёша? — подойдя к Харькову вплотную, поинтересовался Кипелов. Харьков промолчал. Такой глупости он от себя не ожидал, и теперь не был готов к происходящему. Да и не особенно ему хотелось договариваться с Кипеловым о чем-то — на мгновение он захотел просто вырвать телефон из рук Валеры и уйти — навсегда уйти и из группы, и из музыки. Но это желание заглушила мысль о множестве обязательств — как перед коллегами, так и перед самим собой и собственным желанием реализации в качестве музыканта. — Молчишь, тварь. — всё так же спокойно констатировал Кипелов. — А я-то, дурак, думал, что это Ринка мне гадила. Ну что ж, все ошибаются. Вот и я тоже ошибся. Только вот никак не пойму, как так я пропустил тебя, паскуду, как не догадался, что это ты, мудак, всё делаешь? — Понятия не имею, Валера. — подал голос Харьков, все так же стоя с закрытыми глазами. — Может, не хотел видеть очевидного? — Может и не хотел. Жаль, конечно, что ты, гадина, так много делаешь всего. Не знаю, кто теперь будет всем заниматься — когда ты вылетишь из группы со скоростью света. — А я вот думаю, не рассказать ли о твоей истинной сущности твоему любимому Славику? — вдруг пошёл ва-банк Харьков и открыл глаза — тут же встретившись с голубыми глазами Кипелова. — А не рассказать, Лёша. — ответил Кипелов, не задумываясь. — Одно лишнее слово Славе — и ты на флейте в переходе играть будешь, у меня достаточно связей даже после твоих фокусов, чтобы это тебе обеспечить. И арийцы твои дорогие тебе не помогут, я сдохну, но устрою тебе это. Ты отлично знаешь, в какой жопе сейчас те, кто пытался со мной спорить — и Маврин, и Теря. — А тебе не приходило в голову, что им больше и не нужно? Что не все хотят повальной славы, огромных денег и быть моральным, блядь, ориентиром для толп поклонников? — парировал Лёша. — Вдруг они именно этого и хотят — просто играть свою музыку? — Или они смирились. А смиришься ли с этим ты, Лёша? — отбил Кипелов. Харьков снова промолчал. Он уже не был настолько безоглядным, альтруистичным идеалистом, как в молодости, и уж тем более не претендовал на звание святого: ему была важна его музыка и его место в мире отечественного металла. Несмотря на то, что многие годы он ограждал мир от Кипелова, о себе подумать стоило тоже — и возможно, это стоило сделать раньше. Одно дело — развалить образ и группу Кипелова и выйти из этого всего свободным победителем. Другое дело — проверить, сможет ли Валера разрушить Лёшину карьеру и воплотить свои угрозы в жизнь. Теперь Харькову было, что терять, и он сомневался, что может на это пойти ради противостояния Валере. — Молчишь снова. — Валера помахал рукой с телефоном перед Лёшиным лицом. — А вот твой телефон мне многое о тебе рассказал. Обсуждать нам нечего. Я только повторю свой вопрос: что будем делать, Лёша? — А что ты предлагаешь? — медленно произнес Харьков, не сводя взгляд с Валеры. — А я предлагаю следующее: ты прекращаешь свою подковерную деятельность и любые фокусы, которые ты выделывал, ты встаешь на мою сторону в любых обсуждениях и вопросах, ты делаешь всё, что я тебе говорю — а я, так и быть, подумаю о том, чтобы не разваливать твою карьеру. Согласен? — ехидно улыбнулся Валера. Лёша снова ничего не ответил. Он понял, что его ответа никто не ждет — только его дальнейшие действия могут стать настоящим ответом. Неторопливо Валера вложил Лёшин телефон тому в руку и продолжил сверлить басиста взглядом. Тот в свою очередь тоже рассматривал Кипелова — без мыслей, без эмоций. Кипелов прервал поединок взглядов первым — и просто ушел собираться, чтобы покинуть студию. Леша так и стоял, прислонившись к стене, зажав в руке чертов телефон. Потом он повернулся и вышел из помещения, так больше ничего и не сказав. *** «Темная башня» в итоге оказалась гораздо лучше, чем предполагалось — Слава, как выяснилось, не так уж плохо пел, многие поклонники полюбили этот трек больше чем те, где пел сам Валера — но тот не чувствовал особенной ревности на этот счет: ведь это было для Славы, для любимого Славы. Гораздо больше его бесило то, что, несмотря на то, что его имя уже давно стало не только звездным, но и нарицательным, молодые вокалисты типа Егорова, Елфимова и проклятого Житнякова начали постепенно пользоваться гораздо большим успехом, чем он сам. Время брало свое, и Валера, несмотря на всенародную известность, все больше становился реликтом какого-то иного времени — а его редкие релизы притягивали все меньше внимания. Какое-то время Валера чувствовал, что он выпадает из жизни, а его образ стареющего святого начал его тяготить — все больше бреда ему приходилось нести в интервью, чтобы поддерживать свой имидж, все большей чертовщиной приходилось заниматься, чтобы привносить в свой образ новые черты. Возраст и сам по себе брал свое — Валера действительно полюбил те прогулки в лесу за грибами, о которых не раз говорил, а сексуальные отношения со Славой почти сошли на нет. С Галей Валера развелся — тихо, без скандалов. Они отдалились ещё лет десять назад окончательно, и поэтому развод явился естественным итогом. Дети, выросшие и живущие своими интересами, звонили Валере редко — ещё реже хотели с ним встретиться, и то только ради общения деда с внуками. Фактически, Валера оказался один: если бы не тихие вечера со Славой, Валера мог бы считать себя совершенно одиноким человеком. По общему соглашению Валера со Славой решили найти себе жён — как для прикрытия в быту, так и для прикрытия в тусовке: несмотря на то, что Харьков, как думалось Кипелову, больше не опасен, кто-то из тех, кому басист успел слить лишние подробности, мог ими воспользоваться. Обе женщины были в курсе отношений Валеры с Молчановым, но их всё устраивало — как когда-то Галя, каждая из них жила какую-то свою жизнь, честно выполняя свою часть договоренностей: появлялись в обществе, светили в соцсетях мелочи семейной жизни, выполняли какой-то простой домашний функционал, хоть и не жили с мужьями постоянно. До ковидных времен всё шло так тихо, что Валера начал погружаться в незнакомый доселе экзистенциальный кризис: ему казалось, что все в его жизни было бесполезно, и пришел он в окончательный тупик. Однако записанный и удачно растиражированный концерт с симфоническим оркестром — идея, удачно слизанная с «Классической Арии», и излишне искренние рассказы бывших одногруппников в документалке к очередному юбилею Арии помогли всколыхнуть уже было угасший интерес поклонников. Валера, от нечего делать документалку посмотревший, ухватился за возможность напомнить о себе и оживить старый конфликт, так интересовавший раньше поклонников, и записал ответку — и публика немедленно принялась за баталии на тему «кто же всё-таки больший козёл», а Валера, наблюдая за этим, удовлетворенно потирал руки. Это было именно то, чего ему не хватало — мелкие уколы в сторону арийцев успешно воскресили Валеру как медийную личность. Представляя себе злобу Холста и Дуба, Кипелов довольно улыбался — но иногда ловил себя на том, что это уже какие-то старческие разборки, и всё это уже очень далеко от того яркого, интересного мира интриг, в котором раньше жил Валера. Он хотел записать ещё пару видео, в которых можно было бы уже гнать откровенную отсебятину — ведь ему, святому, поверили бы безоговорочно. Однако остановил его не здравый смысл, а пара смс от Житнякова и Холстинина, внезапно полученные уже перед самым началом съемки. В них вокалист и гитарист Арии почти синхронно напоминали Валере о том, что они знают много интересного, и совершенно не постесняются этим воспользоваться, если Валера ещё раз издаст на камеру хоть звук. Тот передумал — но не ради себя, ради Славы, и устроил жуткий разнос Харькову, который всё отрицал — не он на этот раз слил Валерины планы арийцам, хотя в глубине души действительно хотел это сделать. Валера счел это совпадением — но это совпадением не было. *** Слава уже давно потерял наивность, а кажущаяся глупость была умелой маской, которая приросла к нему, как это часто бывает. Много лет плывя по течению, он вдруг начал осознавать все, что происходило в его жизни — его длительные отношения с лидером группы, то, что эти отношения начинают его тяготить, и то, почему именно они его тяготят. Пару раз поговорив, осторожно, не напрямую с коллегами — Маврины, Терентьевым, арийскими гитаристами, Слава сделал много интересных выводов о своем любовнике, но этими выводами с ним не поделился. А самый интересный вывод он сделал, когда вдруг вспомнил, в какой именно день начался их роман — именно в этот день умерла Рина Ли, и именно в тот день Валера был решительным, но каким-то странно молчаливым и импульсивным. Молчанов не мог назвать себя глубоким психологом, но воспоминания о том дне не давали ему покоя — и в какой-то момент, наведя справки о подробностях смерти бывшего менеджера, он осознал, что так или иначе, Валера имел к этому отношение. Своими соображениями он ни с кем не поделился, но с этого момента начал избегать секса с Валерой, а потом воспользовался идеей завести фиктивных жен — вот только он, Слава, женился по-настоящему. С женой он был честен и сразу предупредил о своих странных отношениях с Кипеловым и причинах, по которым он не может просто взять и прервать их. Жена поняла и поддерживала — хотя и не испытывала по этому поводу счастья. После записи «Темной башни» Слава медленно, но верно начал сближаться с Харьковым за спиной у Кипелова, втайне от остальных членов группы — и тот, вначале настороженный, со временем успокоился и начал невзначай рассказывать о Кипелове такое, что у Молчанове кровь стыла в жилах. После подобных разговоров все сложнее было играть свою роль при Валере, но Слава был хорошим актером. Валера ничего не подозревал. Харькову Слава тоже многое не рассказывал — ни того, что сам начал поддерживать контакты со всеми Валериными «бывшими», ни того, к каким интересным выводам он пришел относительно Рины. В какой-то момент Слава понял, что вечное противостояние с Арией стало для Валеры идеей фикс — и когда Валера рвался записывать новые ответки Арии, Молчанов, чтобы не выходить из роли, остановил Кипелова с помощью самих арийцев, и потом долго успокаивал Валеру, который не говорил причин своего расстройства, но Слава отлично их знал. Не знал Слава только одного — как выбраться из проклятых отношений, в которые он так глупо попался. *** Валеру из вежливости дважды пригласили на юбилей Арии — один раз на онлайн-концерт, один раз на живой в Крокусе, но тот гордо отказался. На самом деле Кипелову было невыносимо страшно от мысли снова встретиться со всеми теми людьми, которые там собирались — и со всеми Сергеями, и с импульсивным Дубининым, который мог и по морде дать, и с Холстом, один взгляд которого говорил больше любых слов, и с пугающим Житняковым — Кипелов просто начал бояться человека, который не только не поддается на его манипуляции, но и поёт «Антихриста» под потолком огромных залов. Однажды столкнувшись на одном из фестивалей с Мишей в темном углу, Валера запомнил эту встречу ещё лучше первой — Миша, пользуясь тем, что вокруг никого не было, не стал тратить время на приветствия, а просто улыбнулся — но улыбнулся так, что по спине Кипелова потёк холодный пот. Поэтому встречаться с Житняковым хотелось чуть ли не меньше, чем с более старыми недругами: если остальных Валера мог предсказать, будучи знаком с ними много лет, то с Михаилом пугала ещё и неизвестность. Всё реже Валера виделся со Славой — а тот не особенно проявлял инициативу, отговариваясь то преподавательской деятельностью, то личными делами, и Кипелов начал подозревать, что последний всплеск интереса к нему с ютуб-разборками с Арией был действительно последним ярким событием в его жизни. Последняя попытка выпустить альбом закончилась четырехпесенным синглом — и Валера так и не понял, нравится ему и публике результат или нет, а музыканты, включая Славу, старались проводить в студии наедине с Валерой не больше времени, чем это было необходимо. Одиночество и разочарование становилось для Кипелова привычным состоянием, и вскоре он заподозрил, что так теперь будет всегда. *** Холодным ноябрьским вечером Валера шел домой из парка, в котором гулял до глубокой темноты — не хотелось идти в гулкую пустоту квартиры, откуда исчезли семья, Слава, даже молодая жена, которая давно уже даже не звонила ему. Подойдя к подъезду, Кипелов вдруг решил закурить — практически бросив ещё в одиннадцатом году, иногда, когда на душе становилось совсем погано, он выкуривал сигарету. Усевшись на лавочке, Валера щелкнул зажигалкой, радуясь, что с годами у подъезда перестали топтаться фанаты — этот символ успеха теперь приносил бы только раздражение и усталость, а от одиночества бы не помог. Внезапно на лавку напротив приземлился человек, показавшийся Кипелову смутно знакомым. Затянувшись пару раз, Валера присмотрелся — и понял, что это был тот, кто когда-то подкинул ему мысль о смене имиджа: человек с внешностью незапоминающейся, но которого легко узнать при встрече, одетый совершенно так же, как при последней встрече, но кажущийся старше — как и сам Валера. — О, ты сам меня узнал. — буднично произнес незнакомец, поймав направленный на него взгляд. — Значит, представляться не надо. — Да нет, я бы предпочел в этот раз узнать, кто ты такой. — ответил Валера, почувствовав странное волнение, но стараясь говорить спокойно. — Уверен? — усмехнулся незнакомец, и в глазах его блеснул непонятный огонек. — Я так не думаю. Валера промолчал, но чувствовал, что разговор на этом не закончен. — Мне кажется, у тебя есть какие-то вопросы, Валера. — продолжил собеседник. — И ты хочешь сейчас их задать. Я тебя слушаю. — Кто ты такой? — снова спросил Кипелов, затягиваясь и пытаясь заметить в незнакомце какие-то запоминающиеся черты, но понял, что при всем желании у него не получается этого сделать. — Я уже сказал, что тебе не стоит этого знать. Задай другой вопрос. Тот, который ты хочешь задать уже давно. — незнакомец усмехнулся, а огонек в его глазах, кажется, перестал быть фигурой речи. Валера поёжился — то ли от холодного ветра, то ли от страха. — Почему оно всё… Так? — после паузы Валера наконец понял, какой вопрос он должен, он хочет задать. — Почему я остался один? Почему мне всё это теперь не нужно? Почему так… Холодно? — Ноябрь. — с легким ехидством ответил Валерин собеседник. — Ах, да ты не об этом холоде… Ну конечно. Потому что, Валера, нужно было быть, а не казаться. — Но ты же мне сказал, что важен образ! Имидж! — почти выкрикнул Валера, не успев дослушать ответ. — Ты сказал, что я должен изображать святого — и я изображал. — А мало ли что я сказал? Неужели тебе не хватило проницательности, чтобы понять, что нужно не отталкивать людей, что нужно быть с ними тоже человечным, что нужно не только финансово обеспечивать свою семью, но и быть с ними по-настоящему добрым и любить их? Что нужно было хоть какие-то чувства испытывать к Рине, кроме похоти и желания ее использовать? Что нужно было ценить своих коллег и друзей? Что нужно было относиться к Славе, как к равному, а не как к своей плюшевой игрушке? — Спокойно, неторопливо ответил незнакомец и снова улыбнулся. — Откуда ты всё это… Впрочем, неважно. — оборвал самого себя Кипелов и затушил сигарету. — Но почему ты мне этого тогда не сказал? Почему ты не сказал то, что говоришь сейчас? — А почему я должен был? Я дал тебе совет — твое дело, как ты им воспользовался. — И что мне делать теперь? — А зачем тебе что-то делать? Ты стал тем, кем хотел. У тебя есть деньги и имя. Ты навсегда остался в истории. На вершине всегда холодно и одиноко, Валера. И только от тебя зависело, сможешь ты затащить кого-то на вершину вместе с собой или нет. Стоило задуматься об этом раньше. — Очевидные, такие простые слова собеседника почему-то больно били Валеру, в котором начал усиливаться страх. — Ты ведь этого хотел, Валера? Ну так твое желание исполнилось. Кипелов вдруг понял, что всё это действительно так — он своими руками разорвал все дружеские и любовные связи ради призрачной вершины, и оказавшись на этой вершине в одиночестве больше не мог с нее спуститься обратно и что-то восстановить. — Что мне делать? И кто ты, черт тебя возьми, такой? — Крикнул он, безотчетно поддавшись выплеснувшемуся наружу страху. — Делай, что считаешь нужным, Валера. — Собеседник поднялся и двинулся прочь от подъезда. — Ты же святой. Кипелов вскочил и бросился вслед за незнакомцем, но понял, что не может разобраться в темноте, куда тот неспешно удаляется, что каждый его шаг, как в «Алисе в Зазеркалье», только отдаляет его от цели. Устав пытаться догнать незнакомца, со странным ощущением, будто он заблудился в знакомом многие годы дворе, Валера встал как вкопанный, закрыл глаза и опустил руки. Вдруг, пройдя какую-то точку своего растущего страха, осознал, кем был его собеседник. И в голове издевательским отзвуком чужого голоса билось только одно слово: «Святой».