Святой

Со смертью Рины слухи о Валере не закончились, и их фигурант начал подозревать, что дело всё-таки было не в бывшей любовнице. Однако сожалений по этому поводу он не испытывал — избавиться от предательницы, быть свидетелем ее смерти было радостью для Кипелова, и, хотя он не был уверен, что хотел бы повторить что-то подобное, тот день в 2011 году он вспоминал с удовольствием. Отношения с Молчановым, наконец, вышли из стадии недомолвок и случайных прикосновений — тот день был поворотным ещё и для этого. После поцелуя, решиться на который смог Кипелов, Слава стал для Кипелова ещё более родным, ещё более дорогим: долгожданное обладание любимым (а Кипелов, наконец, смог признать, что это — любовь) подарило обоим новые, неизведанные глубины как страсти, так и нежности. В группе все знали, что происходит между гитаристом и лидером, но тактично молчали — кто от врожденного пофигизма, как Голованов, кто от равнодушия ко всему, как Манякин, а кто из глубокого отвращения ко всему, что связано с Кипеловым — как Харьков. Если бы Кипелов был чуть проницательнее, то он бы понял, что репутацию ему портит его собственный басист. Но Валера так привык к постоянному напряженному взаимному неприятию с Харьковым, что фактически перестал замечать угрозу с его стороны — и это было его первой ошибкой. Второй ошибкой была попытка сделать с новым вокалистом Арии то же, что Валера сделал с Беркутом — подарить Мише Житнякову чувство неуверенности и постоянную панику. *** Скрепя сердце, Холстинин и Дубинин пригласили на тридцатилетие Арии всех бывших участников — даже тех, кого не хотели бы видеть больше никогда. Многие из приглашенных отказались, однако, к сомнительной радости арийцев, главные звезды приглашение приняли — Терентьев, Маврин, Грановский, и, конечно, Валера с Манякиным. Валера не мог бы признаться в этом даже самому себе, но он скучал по временам Арии: несмотря на свой культовый статус, он иногда ловил себя на мысли, что со старой группой, он, возможно, был бы счастливее. Писать музыку, как бывшие одногруппники, никто из его молодых музыкантов не умел, основные хиты были написаны ещё в первый альбом, и с тех пор новые релизы ленивый Валера выдавал редко — и то, если поклонники и менеджер начинали уже откровенно задалбывать. Живые концерты нравились ему больше — поток энергии из орущего, обожающего зала был гораздо осязаемее записей, и приносили живые деньги прямо здесь и сейчас, а не в туманной маркетинговой перспективе. А отсутствие новых ярких хитов не особенно вдохновляло Кипелова снова пытаться повторить успех. Композиторская плодовитость ненавистного Виталика и не менее ненавистного Володи в Арии подкреплялась пишущим вокалистом Мишей и пишущим вторым гитаристом — снова Серегой, и от мысли о том, что все эти новые песни мог бы спеть он, Валера неиронично корчился — порой Слава замечал на лице своего любовника такое выражение, когда при них упоминали Арию, что пугался. Поэтому за возможность снова побыть вокалистом Арии Кипелов ухватился руками и ногами — хотя и делал вид, что совершает нехилое одолжение, заломил грандиозную цену, перебившую гонорары всех остальных гостей, и немало потрепал нервы всем организаторам мероприятия своим райдером. И только сам Валера знал, с каким нетерпением он ждет этого события. Особенно хотелось посмотреть, наконец, на того, кого многие его преданные фанаты звали валериным подражателем — на Мишу, который написал такую балладу, что Валера бы продал душу дьяволу, чтоб сочинить что-то подобное, и который, по трезвому размышлению, уже давно обогнал Валеру по вокальным способностям: Кипелов признался себе в том, что почти убил свой голос годами курения, самолечением ларингитов и вынужденной операцией, а также пофигистичным отношением. Миша же, по слухам, относился к голосу внимательно и осторожно, не пил, не курил, не лечился домашними методами, лишний раз не болтал перед выступлениями… Да и в целом был кругом положительным персонажем, причем, по информации, имевшейся у Валеры, это не было образом — Михаил действительно был тем, кем Кипелов только пытался казаться. Не святым — но близким к этому. Осторожный Холстинин, сложив кое-что у себя в голове, постарался сделать так, чтобы Житняков, став вокалистом Арии, не общался с Кипеловым: Володя когда-то пообщался с Беркутом на пьяную голову, вызвав того на откровенность, и выяснил, наконец, почему Артур был таким дерганым все девять лет в Арии. Поэтому Холст принял все возможные меры, чтобы история не повторилась — Миша выглядел психически устойчивым к манипуляциям человеком, но как можно быть уверенным? А угробить и потерять ещё одного вокалиста Володя позволить не мог. Однако избежать знакомства Житнякова с Кипеловым в рамках тридцатилетия было нереально. *** Первое знакомство произошло на репетиции дуэта, задуманного Виталиком: концепт концерта, когда определились с участниками, включал в себя исполнение нескольких песен, сочиненных бывшими арийцами — по одной на каждого — с участием всех приглашенных, и это означало, что Кипелов будет петь вместе с Мишей. В первый момент Кипелов немного расслабился и настроился на то, что сломать и подавить Житнякова будет просто: Михаил выглядел мягким, дипломатичным и весь лучился уважением и вежливостью — особенно к своему предшественнику. Как мысленно решил Кипелов — Житняков был классической тряпкой без своего мнения, чем-то вроде Манякина, и после правильных разговоров Миша, по идее, должен был стать тряпкой затравленной. Входить в студию к арийцам после стольких лет, которые прерывались только парой посещений для юбилеев, ещё во времена Беркута, было странно. Было ощущение, что ты шагнул в собственную молодость, и будто с девяносто первого ничего не изменилось — даже гиперактивный Маврин был тут же, взахлеб обсуждал какие-то музыкальные нюансы с Володей и Серегой Поповым. Маврин, который с момента ухода из группы не виделся с Кипеловым так близко, встретился с Валерой взглядом и слегка побледнел: видимо, вспомнил последнюю встречу наедине, удовлетворенно подумал Кипелов. Но волнение рыжего было недолгим — осознание того, что теперь он и сам в лучшей форме, и уже просто так не позволит издеваться над собой, и того, что на людях Валера не рыпнется лишний раз, быстро успокоили его. Холстинин с каменным лицом приветствовал Валеру и представил Мише. Дубинин, Маврин и Попов предпочли только кивнуть Кипелову, а Миша вежливо поздоровался и улыбнулся. На мгновение Валере захотелось странного — что-то знакомое, молчановское, прочитал он в голубых глазах молодого вокалиста. Эта мысль была мгновенно изгнана, а потом больше не возвращалась никогда — и тому был причиной сам Миша. После репетиции Кипелов вышел одновременно с Житняковым, и под предлогом какого-то банального вопроса отошел с ним на порядочное расстояние от студии. На город уже спустилась тьма, и Кипелову нравилось быть наедине с новой жертвой в темноте — это создавало так любимые Валерой пафосные обстоятельства для манипулятивных или неприятных для собеседника диалогов. Валера уже начал было вести разговор по накатанной: о том, как он часто думает, что хотел бы вернуться, о том, как его любят поклонники Арии и ждут его возвращения, но тут Миша отреагировал внезапно. Сбросив личину вежливого уважительного внимания, Житняков посуровел, выражение его светлых глаз сделалось жестким, закрытым — будто захлопнулся какой-то засов на стальной двери. — Что вы сейчас пытаетесь мне сказать? Надеетесь, что я буду так же паниковать, как когда-то Артур? — резко спросил Михаил, перебив Валеру. — Ну так не стоит. Во-первых, я знаю, что вы пытаетесь сделать. Во-вторых, я знаю и сам, что никуда вы не вернетесь. — Что? — опешил от неожиданности Кипелов и захлопал глазами. — Даже если вы захотите, вы уже не сможете — вас никто не ждет. Откройте глаза, вы хороши в Арии в качестве приглашенного гостя — гостя из царства теней… Хорошая фраза, надо запомнить. — вдруг на секунду переключился Житняков, но быстро продолжил, не давая Валере опомниться. — В группе вы никому не нужны. Они вас не любят и не хотят. И что уж греха таить, за четыре года я трезво оценил себя, и понимаю, что пою уже лучше, и с работоспособностью и меня лучше, чем у вас. Во всяком случае, меня не нужно заталкивать с студию пинками — а все знают, почему группа Кипелов так редко рожает новые релизы. — А поклонники? — ошалело спросил Кипелов, пытаясь восстановить свои позиции. — Разве они меня не ждут? Ты читаешь вообще комментарии в интернете? — Читаю. Под нашими видео — особенно. И знаете что? — улыбнувшись, спросил в свою очередь Житняков. — Что? — снова тупо спросил Валера. — Мне плевать. — отрезал Житняков, не переставая улыбаться. — Всем не угодишь. Кому-то нравится, как я пою, кому-то нет — не могу я нравиться каждому человеку. А у кого-то развит синдром утенка, и он как услышал вас когда-то давно, так и считает мамочкой. А кому-то вообще пофигу, кто поет в Арии, он меня не отличает от вас и от Артура. — Миш, ты… — Кипелов, стушевавшись, все ещё пытался сопротивляться, но чувствовал, что его уже победили. — Ты неправильно меня понимаешь. — Что же я понимаю неправильно? Меня считают невинной лапочкой, да я, в общем-то, и правда дипломат, пацифист и стараюсь не нарываться на конфликты. Но я уже давно осознал, кто есть кто в мире музыки, и завел разные… Полезные знакомства. Узнал о вас много нового. И внимательно слушал своих старших товарищей, которые мне многое рассказывали и о многом предупреждали. И поверьте, я хочу петь в Арии столько, сколько это возможно, и свое место не намерен отдавать никому — и вам в частности. Даже если случится чудо, — Миша снова улыбнулся, — И вас вдруг захотят видеть в Арии Владимир или Виталий, то я не собираюсь так просто уходить. — Михаил, мне пора. — Заторопился Кипелов, нервничая от впервые оказанного за долгие годы такого явного сопротивления и мыслей о том, какие такие «полезные знакомства» мог иметь ввиду Миша — учитывая, что к моменту, когда Житняков полноценно вступил в мир отечественного металла, Рина уже остывала в могиле. — Погодите-ка. — Рука Михаила взметнулась и вдруг сомкнулась железным кольцом на плече Валеры. — Я не всё сказал. Валера, от потрясения окончательно растерявшийся, покорно встал и даже не пытался вырваться — только вдруг снова вспомнил Рину и тот самый день — день её смерти. — Предупреждаю вас: любые попытки испортить юбилей, устроить какую-то гадость кому-то из Арии или нагадить кому-то из наших гостей — и я найду способ доходчиво рассказать миру о том, кем вы на самом деле являетесь. И уж поверьте, более громкого падения кумира не было до и не будет после. — Миша всё ещё улыбался, но его мягкая улыбка стала пугать Валеру. Кипелов испытывал полузабытое им чувство страха — в полумраке улицы, на которой уже минут пять не было никого, кроме них с Житняковым, наедине с человеком, оказавшимся более опасным, чем сам Валера, не имея возможности вырвать руку и уйти. Улыбка и холодный взгляд Миши только усиливали ужас, медленно охватывавший Валеру — а тот, казалось, плевать хотел на производимый им эффект, и медленно, доходчиво доносил до Валеры информацию. Житняков резко отпустил Валеру, и тот от неожиданности пошатнулся, однако удержался на ногах. — И напоследок позвольте напомнить, что наше металлическое сообщество — тусовка очень гомофобная. — подытожил Миша, и улыбка его погасла. — Что ты хочешь этим сказать? — нервно сощурился Валера. — Вы знаете, Валерий Александрович. Вы знаете. — снова знакомым, мягким и вежливым тоном ответил Миша. — Доброй ночи. Житняков развернулся и ушел в сторону студии, хотя прежде не собирался возвращаться. Кипелов остался с разинутым ртом стоять на месте, и внезапно вспомнил, что так он когда-то давно оставил стоять Грановского, грядущая встреча с которым, кстати, вызывала у Кипелова энтузиазм ещё меньший, чем общение с Холстом или Дубининым. *** На пороге студии стоял задумчивый Холстинин, прислонившийся к косяку, и курил, глядя в небо. — Ну что, он таки сразу начал свои провокации? — поинтересовался он у Житнякова, как только вокалист подошел к нему. — Конечно, как мы и думали. Решил, что я молодой дурак, который обосрется от ужаса, как только он заведет шарманку про возвращение — видимо, думает, что все работает так же, как тринадцать лет назад. — усмехнулся Михаил. — Но кажется, звезда маленечко отстала от жизни. Холстинин засмеялся и закурил новую сигарету — тяжелая атмосфера на репетиции от присутствия Кипелова всё же отняла у него много нервов. С годами они с Виталиком, наконец, научились ограждаться и ограждать близких людей и коллег от влияния Кипелова — тем более, подорванная в последние несколько лет репутация Валеры не способствовала его новым выходкам. — Лёша, конечно, молодец, что все нам рассказывает, особенно по поводу Валеры и Молчанова. — проговорил Холстинин, с удовольствием затягиваясь, но стараясь выпускать дым в противоположную от вокалиста сторону. — Этот их роман — это такой замечательный козырь, честно говоря… Мне с одной стороны пофигу, кто там с кем, а с другой стороны — многим это не пофигу. Особенно для валеркиного образа святого. — Вот именно, — согласился Миша. — Некоторым будет достаточно намеков. Но я бы не стал это выносить за пределы группы, пусть так и остается козырем в рукаве на случай, если звезда решит-таки устроить какой-то беспредел. — Ты прав. — Холст затушил сигарету, проверил, запер ли двери, и снова обернулся к вокалисту. — Подкинуть тебя сегодня? — Не откажусь, сегодня безлошадный. Холст с Житняковым направились в сторону припаркованной неподалеку машини Холста, и Миша, как только они устроились в салоне авто, как будто только вспомнив, достал телефон и написал Харькову только два слова: «Спасибо. Сработало». *** Тридцатилетие и конференция перед ним прошли спокойно, хотя фанаты ещё много лет после гадали, что же такое с лицом у Житнякова было на пресс-конференции — его злые, застывшие глаза и немного деревянное лицо остались на множестве фотографий. Откровенное отвращение к предшественнику в группе Миша умело трансформировал в пугавшие Кипелова знаменательным вечером после репетиции агрессию и угрозу, и поэтому на конференции Кипелов не ляпал лишнего, с коллегами был сладок до приторности, и даже Маврину, Тере и Грановскому улыбался. Тяжелый взгляд Холста, не оставлявший Валеру ни на секунду, также держал Кипелова в напряжении, и эта двойная угроза заставляла его быть собранным и вежливым. Вечером после конференции он долго жаловался Молчанову на злых арийцев, который сочувственно качал головой и отпаивал любовника чаем. Уже давно Валера понял, что Молчанов искренне верит в кипеловский образ, и умудряется не замечать истинного лица Кипелова — и оберегал эту веру, делая все для того, чтобы никакие слухи и сплетни не долетали до Славы. Глуповатый, наивный Слава был отдушиной Кипелова, но Валера понимал, что наивность Славы быстро закончится, стоит тому узнать о некоторых валериных выходках. Концерт прошел как по нотам — натыкаясь на взгляды Житнякова и Холстинина, чувствуя плохо скрываемую агрессию Дубинина и Грановского и то и дело ощущая флюиды ненависти от всех троих Сергеев (Попов ещё уход из Мастера не мог забыть Кипелову, да и в некоторые нюансы его успели посвятить коллеги), Валера был осторожен и ни на минуту не снимал маску доброжелательности — тем более, сцена на какое-то время освободила всех от неприятных личных эмоций и подарила радость всем. Снова Валера почувствовал себя молодым, снова вспомнил свои годы в Арии — как и все бывшие участники группы. Расслабился Холст, счастливый от грандиозности юбилея своего любимого детища, переплюнул самого себя в вокале и поведении на сцене Житняков, увлекся процессом Дубинин… Где-то сорок минут всё было просто хорошо — как будто не было всех этих лет грязи и интриг. После выступления Валера удостоверился, что остаток денег придет на его счет, забрал Манякина и уехал, не оставаясь на афтерпати — и не было ни одного человека, который бы от этого огорчился.