Weakness

В голове у Майки удивительно пусто. На самом деле, ежесекундно мозг Сано обрабатывает тонну за тонной поступающей информации, но его сознание остается безучастным к происходящему. Он уже минут сорок сидит на земле, привалившись к стене какого-то обшарпанного здания, и накручивает прядь волос на палец. А еще у него глупо открыт рот, но сил не хватает даже на попытку его закрыть. Тело Майки, невероятно тяжелое и грузное, постепенно сползает по стене. Такемичи сказал, что он все разрушит. Значит, надо уйти, чтобы никому не навредить. Но именно потому, что он уйдет, он все и похерит. Значит, надо остаться. Но так он продолжит причинять окружающим боль. Значит, все-таки уйти? Надо принять решение, но у Майки такая каша в голове, что он даже сформулировать мысль не может. Он не пойдет к пацанам, потому что в последнее время он только и делал, что требовал от них решать свои проблемы. Он не пойдет к Хинате, потому что она не заслуживает такого дерьма. Он и так отнял у нее любимого человека. Он не пойдет к Эме, потому что она так боится за него и обязательно будет плакать. Он не пойдет к Такемичи. Потому что не имеет права. – Если бы вас всех не было, – задумчиво бормочет Майки, закусывая прядь волос, – мне было бы легче. И тут же прописывает себе пощечину. Если бы их всех не было, не было бы и его. Он должен их защищать. О, точно. – Победить Непобедимого Майки, – решает он, пропуская волосы между пальцев, – надрать ему задницу и научить слушать других. Майки не умеет проигрывать. Просто никогда этого не делал. Значит, у него одна дорога – все исправить. – А как? – спрашивает он у мусорного контейнера. Контейнер почему-то молчит. – Ладно, сам разберусь, – он с трудом поднимается на затекших ногах и бредет в сторону дома. Контейнер грустно хлопает крышкой на ветру.

***

Дома Майки съедает все, что попадается ему на глаза. Он сжирает ужин, приготовленный Эмой на несколько дней, потом – остатки обеда, и закусывает все это дело половинкой цельного хлеба, выдавив на него всю пачку майонеза. Добирается до печенья, мармелада, маринованных грибов и литра молока, затем варит себе макароны, яйца, остатки почерневшего картофеля, и заливает все кетчупом. Через пятнадцать минут возвращается на кухню, атакует мюсли, батон колбасы, недожаривает котлеты, съедая их холодными внутри, жрет вперемешку яблоки, помидоры, сельдерей и шоколадные конфеты из заначки Эмы. Та, к слову, высовывается на кухню. – Сегодня что?.. – Шокировано спрашивает она, рассматривая гору грязной посуды и залитую маслом плиту. – Вторник, – чавкает Майки, всасывая остатки консервированной рыбы. Она очень вкусная, жаль, что ее мало. Он тянется к дверце холодильника, но Эма перегораживает ему дорогу. – Ты все слопал, – выдыхает она, заглядывая под крышку сковородки, – Майки, здесь было еды на несколько дней! На троих! – И все было очень вкусно, – оправдывается он, отодвигая сестру в сторону одним движением. Но холодильник уже пустой. – А у нас больше ничего нет? Эма орет, как пожарная сирена, и тянется к ножам. Майки успевает увернуться от летящей в него кухонной тряпки, но вот поварешка попадает ровно в затылок. – Пошел вон отсюда! Но Майки не привык сдаваться. И жрать хочется так, что скулы сводит. Он выбирается где-то через два часа, ступая аккуратно и тихо, чтобы не потревожить спящий дом. Но на холодильнике висит тетрадный листочек. Схематично набросанную мышь перед тем, как безжалостно повесить, явно жестоко пытали. Об этом свидетельствуют глаза-крестики и бутылка, торчащая из мышиной задницы. Мышь отличает легко узнаваемый светлый хаер и хвостик. Надпись «Ты следующий» тоже не внушает оптимизма. Майки, хоть и туповат, намеки понимать умеет. Он со вздохом натягивает обувь и плетется в круглосуточный. Там его сердце пронзает любовь к вчерашней курице-гриль. Майки прикидывает, влезет или нет. Вернее, что влезет, он знает, но нужно решить, чем шлифануть сверху. Видимо, его глаза все-таки косят, потому что нервный продавец принимает плотоядный взгляд на свой счет, заворачивает курицу в пакетик и просит убраться побыстрее, протягивая дрожащие лапки к тревожной кнопке. Майки решает не нервировать человека, заглатывает половину куриной ножки прямо у него на глазах (тот бледнеет) и с победным видом идет на ближайшую детскую площадку. Там на противно скрипящих качелях раскачивается человек. Судя по амплитуде, он собирается в стратосферу. Майки очень интересно, можно ли умереть, наебнувшись с качелей, поэтому он решает составить человеку компанию. Так они и сидят: один чавкает, второй – скрипит. В этом есть какая-то гармония. Они даже находят общий ритм, пока в какой-то момент синхронно не поднимают головы и Изана Курокава, издав страдальческий стон, спрыгивает на землю. И идет бить ему, Майки, морду. Майки категорически не согласен с таким поворотом событий. Он угрожающе поднимает куриное крылышко. Курокава выгибает бровь. – Быть отпизженным масляной курицей в три раза унизительней, чем быть просто отпизженным, – философски замечает Майки, – а еще это мой седьмой ужин. Так что давай просто сделаем вид, что не знаем друг друга. Курокава явно придерживается другой философской школы и возмущенно пыхтит. – Ты меня преследуешь? – Конечно, – серьезно соглашается Майки, – с самого твоего рождения. Я причина всех твоих неудач, ворую у тебя второй носок из стиралки и только и жду момента, чтобы дать тебе решающий подсрачник и столкнуть с крыши. Так что бойся меня. Курокава пытается скептично выгнуть сразу обе брови, но его лицо к такому уровню презрения еще не готово, так что выходит простая гримаса. – Ты смеешься надо мной. Но это ненадолго. Скоро я превращу твою жизнь в ад. – О, не торопись, – фыркает Майки, вгрызаясь в куриное бедро, – пока я прекрасно справляюсь сам. Курокава смотрит на его перемазанное в жиру лицо и нервно сглатывает. – Ты вообще не боишься меня? – Ты не пахнешь, – пожимает плечами Майки. Он двигается, освобождая место на лавочке, и приглашающе хлопает ладошкой, – а со словами у меня беда. Можешь тут хоть обугрожаться – вообще не проймет. Почему не пахнешь, кстати? Курокава тупит взгляд. Майки сочувственно протягивает ему крылышко. – Я бракованный, – выдыхает Куровака. Потом вспоминает о своей ненависти и шипит. – А что, жалость берет? Думаешь, какой я ущербный, да? – Это ты про себя так думаешь, а не я, – спокойно парирует Майки. Он устает держать крыло. – Или кто-то, кто был тебе дорог и сделал больно. Мне жаль, но я не могу этого исправить. Курокава рычит, и его туповатые клыки привлекают внимание Майки. Где-то он уже видел такое строение челюсти. – Что ты вообще можешь знать о боли, – Куровака отдергивает свой яркий плащ, – ты родился с серебряной ложкой в заднице. Все было: дом, семья, друзья… – Да, вот только если ты у меня это отнимешь, у тебя этого не появится. А я никогда не пойму твоей боли, потому что моя будет другой, – Майки шуршит пакетиком, вытрясая поджарки, – потому что я все потеряю, а ты никогда не терял, потому что у тебя никогда и не было. Очевидно же. Либо Изана думает над его словами, либо захлебнулся слюной от злости. – Когда чем-то обладаешь, – продолжает Майки, – потерять это удивительно легко. И невероятно больно. Особенно если ты сильный, и взялся всех защищать. Все ждут от тебя мудрых и правильных решений, и жутко возмущаются, когда ты ошибаешься. Но все равно доверяют тебе, доверяют до абсурдного, даже когда давно следовало бы уйти. А откуда ты знаешь, как все сделать правильно? Легче быть совершенно… – Одному, – подхватывает Изана, и в глазах его плещется что-то страшное, – если ты отличаешься, лучше быть одному. Тебя все равно никто не поймет. Они могут идти за тобой, могут считать тебя своим королем, но оставаться одному… – Самоубийство, – заканчивает Майки, откусывая кожицу. Изана смотрит на него почти обиженно. – Почему? – Я тоже был один, – говорит Майки, – тоже считал, как ты. У меня был брат, и после его смерти я больше не захотел чувствовать боль потери. Поэтому отдалился. От семьи, от друзей, от всех. Я думал, что так будет легче. А в итоге… Он грустно вздыхает и давится курицей. Момент безнадежно испорчен. – А в итоге появился человек, которого я захотел больше всего на свете, – сипит он, и Изана даже перепугано бьет его по спине, – этот человек хотел защитить. Он был таким же, как я, но лучше. Потому что я все это время защищал себя, а он защищал других. Он понимал, что я могу быть неправ, но никогда не осуждал, а помогал. И я сам себя не понимал, а он понял. Увидел. Почувствовал. Он доверял мне. Не лидеру и командиру, а мне. Майки вздыхает еще раз, предусмотрительно отодвинув курицу подальше. – А я его оттолкнул. Изана, видимо, не ожидал таких откровений, потому невнятно что-то промычал. – Короче, твое одиночество причиняет боль и другим, – неловко заканчивает Майки, – потому что есть люди, которые любят тебя. Они в любом случае есть, надо только внимательно посмотреть. И когда ты отталкиваешь их, потому что думаешь, что так будет правильнее… Нихуя не будет. Ты просто останешься один. Навсегда. А они все равно не будут счастливы. – Но… если ты бракованный… – Не бывает бракованных, – огрызается Майки, – бывают разные. Мы все разные. Кто-то рыдает в три ручья, кто-то одежду шьет, кто-то готов жопу на сто лимонных долек за идею порвать. Но у всех этих людей всегда есть кто-то свой. Хоть кто-то. У Майки все ладони в жиру, и он тактично вытирает их о брюки. Изаны, разумеется. – И своих… Их надо защищать. Не только кулаками. Иногда защищать и от самого себя. А иногда – давать им защитить тебя. И это правильно. Он выбрасывает пакетик в мусорку и поворачивается к Изане. – Мой брат пытался объяснить мне это еще в детстве, но я тупой как корочка, и понял только сейчас. Все просрав. Кажется, окончательно, – он сжимает кулаки, – поэтому, если ты готов пиздиться, давай начнем. Но предупреждаю: есть шанс, что курица полезет обратно и передаст тебе «привет». – Нет, спасибо, обойдусь без этого зрелища, – тактично качает головой Изана. – У меня тоже… есть человек, которого я хочу защитить. Но я всегда думал, что ему лучше без меня… – Все хуйня, – решительно говорит Майки, – берешь его в охапку, сажаешь на стульчик, говоришь: «Я тупой, мне лучше по буквам» и надеешься на остатки мозгов в голове. И у себя, и у него. Для таких, как мы, единственный вариант. Изана грустно вздыхает. Нет, где-то Майки уже сто процентов видел этот овал лица. – А мы все-таки похожи, – произносит Курокава, – я надеялся, что нет. – Может, мы родственники? – Шутит Майки. Изана крякает и смотрит на него странным взглядом. – Эму знаешь? – Конечно. – Так вот, моя сестра. – Прикольно, моя тоже. Тишина висит оглушительная, и только желудок Майки булькает в предсмертных судорогах пережора. – Так, погоди-ка… – Увидимся, Непобедимый Майки, – Изана машет ему рукой на прощание, – я все равно набью тебе ебальник. А потом найду этого твоего человека, и дам и ему шанс. Майки тупо смотрит вслед обретенному родственнику, а потом кричит: – Эй, приходи на ужин в пятницу! И возьми крекеры, я научу тебя семейной традиции!..

***

– Короче, новый план-капкан, – объявляет Майки, громко хлопнув в ладоши. Его капитаны медленно к нему поворачиваются. Он прямо-таки слышит, как напрягаются их задницы. – Теперь, перед тем как набить кому-то рожу, – жизнерадостно вещает Майки, – узнаем, за что мы ее, собственно, бьем. Словами. Через рот. Капитаны переглядываются. На их лицах есть все что угодно, кроме энтузиазма. – Я тут ночью ради разнообразия поговорил, – делится опытом Майки, – и обрел давно утерянную семью. Реально прикольная тема. Всем советую. Дракен кладет руку ему на лоб. Чифую встревоженно урчит. Баджи, как всегда, глашатай. – Майки окончательно ебнулся, вызывайте дурку! – Что, уже?! – Майки выхватывает телефон и смотрится в экранчик. – Да не, еще рано, у меня есть время. Парни как-то подозрительно на него поглядывают. Майки закатывает глаза. – Есть кое-что, что я должен вам сказать, – серьезно начинает он, – и потребовать с вас обещание. Парни замирают. Даже Баджи выглядит напряженным. Майки устало опускается на корточки и прячет лицо в ладонях. – Если… что-то пойдет не так, – говорит он, – если я буду не в состоянии отдавать адекватные приказы, идите за Такемичи. Он знает, что делать. От друзей тянет испугом и непониманием, но эти запахи все равно бьют не так больно, как запах Такемичи. Взбудораженный запах Такемичи. Который становится все сильнее. Ханагаки влетает на склад, как маленький фейерверк. – Набьем ебальники Поднебесью! Слыша знакомые, почти любимые слова, парни оживают. – Да!!! – Но сначала…– Баджи закрывает ему рот рукой. – Что бы ты там не спизданул, – деликатно извещает Кейске, – приказ Такемичи все равно адекватнее. Майки обиженно пыхтит, потому что эти скоты продали его слишком быстро. На Такемичи он не смеет взглянуть. Но Такемичи к нему даже не поворачивается. Хорошо, что Мицуя еще в больнице. Он бы сразу все понял.

***

*** Вот только… Майки никогда не умел терпеть. Если он что-то хотел, получал сразу. В решительности и жадности ему не занимать. Стоя перед домом Такемичи, он не может заставить себя сделать шаг. – Ладно, мать твою, – шипит он, – соберись. Руки тянутся к звонку, но приступ дрожи прошивает тело, как удар тока, и палец промахивается мимо кнопки. Это определенно знак небес, поэтому Майки отчаливает обратно к изгороди. Ему надо увидеть Такемичи. Надо извиниться. Физически, до дрожи в коленях надо. Он прекрасно это понимает, но впервые ему так страшно. – Черт, – рычит Майки и бьет кулаком по изгороди. Третья попытка не увенчалась успехом. Если бы его видел кто-то из ребят, сдох бы со смеху. Начинается дождь. Майки стонет и сползает по стене. Он смотрит на цветущую сакуру, покачивающуюся на ветру, и пытается собрать слова в кучу. В голове все также пусто, как и несколько дней назад, и только обжигающий стыд и потребность рвут ему вены и сердце. – Я не хочу навредить, – вот и все, что он может из себя выдавить. Ох, Майки безнадежен. Вот и он. Первый проигрыш Сано Манджиро. Сам себя он победить не смог. Майки даже не помнит, как оставляет дом Такемичи. Он бредет по улице, засунув руки в карманы, и дождь заливает ему лицо, и он вообще ничего не видит. Память хранит запах Такемичи на кончике языка, и Майки бережно его смакует, прикидывая, сможет ли он когда-нибудь его забыть. Наверное, никогда. Люди же хранят свою первую любовь всю жизнь. Наверное, Майки опять чего-то не понял. Даже хорошо, что он не может связать пары слов вместе. Он мог бы опять все испортить, а этого он боится сильнее, чем огня. Ему надо просто сказать «извини», но ведь это будет совсем не то, что хочет от него омега. Может, если он будет постепенно все исправлять, Такемичи поймет, что он что-то осознал, и даст ему еще один шанс? А что ему исправлять? Себя? Но он знает, что никогда не изменится. Всегда будет сильным, одиноким эгоистом. Это так просто не искореняется. Пройдут годы, прежде чем он сможет сделать хотя бы пару шагов по этому пути. А Такемичи смог. Стал сильным ради других. – Я не альфа, – бормочет Майки, – я кусок дерьма. На душе у него, откровенно говоря, паршиво. Проигрывать просто отвратительно. Может, именно поэтому он слышит визг шин очень поздно. Он вскидывает голову и в пелене дождя ловит крик, очень похожий на крик его сестры. Бросается вперед скорее на инстинктах. Выбегает из-за угла как раз для того, чтобы увидеть, как Такемичи рывком оттягивает Эму от проезжей части. Мимо проносится байк. Облегчение накатывает с головой, но Такемичи поднимает свои перепуганные глаза, и в них стоят слезы. – Майки! Лужа крови растекается под головой Эмы. Майки кричит.