Weakness

Майки вертится добрых три часа, бессильно разглядывая потолок. Жарко. Затекла спина. Шум машин с улицы раздражает. Майки ворочается, сминая простыню и невнятно ворча, но вселенная остается безучастна к его страданиям. Две тупенькие золотые рыбки в аквариуме пускают ехидные пузыри, прилепившись к стеклу своими любопытными рожицами. Виляют хвостиками, явно издеваясь. Одна под шумок дожевывает водоросль, которая стоила как крыло боинга (до сих пор сердце болит). Майки грозно сводит брови, но рыбки в этой жизни видели все, что могли: их пытались сожрать кот (безуспешно), пьяный Баджи (привезли роллы и необходимость в закуске отпала) и младшая дочь (по малолетству, в целях познания мира и благодаря подстрекательству старшей), так что злобное лицо хозяина чешуйчатых поганок скорее веселит. Майки трясет кулаком, понимает, что угрожает окуням, и грустно вздыхает. Кровать противно скрипит. Собака, аккуратно на нее залезающая, делает максимально виноватое лицо, но упрямо пристраивает свою жопу на подушке. Майки выгибает бровь. Собака решает, что ей слишком тесно, и вытягивает лапы, подталкивая хозяина к краю. Сано в ответ пытается ткнуть пальцем в беззащитное розовое пузо. Рыбки, болеющие за кого угодно, лишь бы не за кормильца родненького (Такемичи отказывается прикасаться к сушеным червякам), делают в аквариуме тройное сальто. Собака довольно хрюкает (Майки давно подозревал в питомце хорошо маскирующегося порося) и пристраивается под боком у второго, нежно любимого и сладко обожаемого хозяина. Хозяин едва слышно мурчит и обнимает волосатого вторженца. Майки в шаге от развода. Рыбки гогочут, предусмотрительно спрятавшись за пожеванными водорослями. Понимая, что не уснет, Майки поднимается с кровати. Он спускается на кухню, шлепая босыми ногами по кафелю. Уворачивается от одного кота, который с грохотом летит к миске. Спотыкается об второго. Гадает, откуда они нарисовались, потому что еще секунду назад на горизонте было чисто. Стряхивает обоих со штанин, подпрыгивает, когда его кусают за пятку, сдается и малодушно насыпает им корма. Коты чавкают так аппетитно, что Майки решает к ним присоединиться. Он делает себе кофе, раскладывает в гостиной диван, негромко включает телек и устало растягивается поперек. Внизу не так душно, как на втором этаже. Бездумно щелкая каналы, он останавливается на каком-то странном тупорылом шоу. Прошло три с половиной недели, как ему поменяли антидепрессанты. Предыдущие он принимал почти шесть лет, и врач решил, что пора снизить дозировку. Бессонница, как побочка, не заставила себя ждать. Майки на таблетках много лет, и, вспоминая, как отчаянно он сопротивлялся первому походу в больницу, он неловко улыбается. Но его голова… Он в полном порядке. (Не считая обнаглевшего зверинца в доме). Сегодня одна из тех ночей, когда ноют старые шрамы. Проходит где-то минут двадцать, и Майки уже даже почти успевает догнать, что же он такое смотрит (на экране мужик в розовом спандексе обливается мылом и пытается заползти на пирамиду из степлеров), когда сверху раздаются шаги. Такемичи, мягкий, теплый, круглый Такемичи, сонно щурясь и держась за стеночку, топает к нему. Майки, невольно улыбаясь, двигается. Такемичи с кряхтением огибает диван, неуклюже садится, путаясь в своей безразмерной футболке, и доверчиво прижимается носом к плечу. – Не спится? – Бормочет он совсем невнятно, широко зевая. – А ты чего? – Майки зарывается носом в темные волосы, вдыхая родной запах. – Спал бы себе дальше. – А я к тебе, – Такемичи неловко забирается на диван, к спинке, волоча за собой любимую сосискообразную подушку, – единственную, как он утверждает, с которой ему удобно сейчас спать, – я без тебя не могу. Майки чувствует необоснованный прилив нежности, хотя прекрасно понимает, что утром Такемичи будет ворчать до посинения. Свой ортопедический матрас он любил сильнее, чем наблюдать за попытками Чифую сдать на права. А наблюдал он уже много, много лет. Сано приносит подушку и одеяло, и Такемичи благодарно урчит. Он подгребает под себя свою сосиску, перекидывает ногу через бедро Майки и утыкается ему в плечо. Ворочается, смешной и тяжелый, ворчит, что это все вина Майки. Потом с кряхтением устраивается и сонно улыбается. Майки беззастенчиво втягивает запах озона и целует в макушку. От всех этих нежностей его отвлекает хлопающая дверь санузла. Маленькие пятки бухают мимо гостиной, но, не дойдя до своей комнаты, замирают. Бухают обратно. Пару минут размышляют у порога, потом решительно подходят к дивану и забираются на Майки (тот едва слышно крякает). Младшая дочь сладко чмокает губами и, свернувшись у него на груди, мгновенно отрубается. Ее кудрявые волосы щекочут ему лицо. Мужик в шоу сделал себе из степлеров Экскалибур и пошел штурмом на судей. Те, обороняясь, кидались в него скобами. Чем все закончилось, Майки так и не узнал, потому что экран загородила тощая фигура старшей дочери. Та недовольно сверкнула темными глазами и уселась на пол, скрестив руки на груди. Надулась, как воробей. Даже спустя много лет после ее рождения Майки все еще приходил в восторг от того, что дети вообще могут появляться на свет. – Еще злишься на меня? – Шепотом спросил он. Дочь вздохнула и пересела на диван, места на котором не было от слова совсем. – Когда я попросила лошадь, – начала она, – вы притащили мне… эту, – она ущипнула сестру за пятку, и та моментально лягнулась в ответ. Такемичи подозрительно притих. – Я подумала и решила, что лошадь – это перебор, – продолжила дочь, – ей будет негде жить, она много кушает, а еще все мои двоюродные братья навсегда переедут к нам, перестав атаковать магазин дяди Дракена, чего он не переживет. Тогда я попросила другое животное. Майки кивнул, соглашаясь с ходом повествования. Дочь возмущенно уставилась на него. – Но почему ты мне говоришь, что у меня будет еще один младший?! – Гневным шепотом орет она. – Чем тебя удав не устроил?! Такемичи бесстыдно хрюкает ему в плечо, но поспешно делает вид, что спит беспробудным сном. Майки даже становится немного стыдно. – Поверь мне, я тут почти не причем, – говорит он, – и вообще, тебя, по крайней мере, к ним готовят. Мне просто одного за другим приводили и говорили: «Знакомься». Дочь пинает его по коленке, но потом, сменив гнев на милость, устраивается под боком. – Я не хочу еще одного младшего, – бурчит она, – он будет орать, портить вещи, за ним опять придется присматривать. И этого Изана больше к себе на выходные не возьмет, все, он научен горьким опытом и больше этой ошибки не повторит! – Зато можно еще раз попытаться скормить золотых рыбок, – ищет компромисс Майки, но Такемичи педагогично тыкает его в бок. Дочь молчит какое-то время (разглядывает мордобой в телеке), а потом произносит: – Но вы ведь всех нас будете любить? Майки треплет ее по волосам свободной рукой. – Конечно, будем. Я не перестану тебя любить, даже если ты принесешь домой крокодила, – но, глядя, как загорелись глаза дочери, поспешно добавляет, – но лучше этого не делай. Или принеси Изане, его не жалко. – Тете Эме, – предлагает дочь, – она так смешно верещит. Все-таки этот ребенок – настоящее чудо. Младшая едва слышно сопит, ворочаясь на груди. Такемичи переплетает их пальцы. Окруженный теплом, Майки постепенно засыпает. Толстая собака с кряхтением заползает на диван. Слабости Сано Манджиро – лучшее, что могло с ним случиться.