Дистилляты

Глаза Данте красные. Алая радужка нравится девчонкам в белом гриме и в черных кожаных портупеях. Цвет списывают на качественные линзы, и Данте этих предположений не опровергает — незачем. Полумрак клуба смазывает детали, и Данте позволяет пялиться — пускай за этой причудой они не запоминают остальных черт лица. Он пока не знает, что сделает с ними, что сам позволит делать с ним, но за ребрами рокочет предвкушение и горячо и вязко стекает вниз, за ремень джинсов. Данте ослепительно довольно скалится во вспышке полароида. Данте щурит глаза на дневной свет, тихо выскальзывая из номера мотеля несколькими часами спустя. На квадратном снимке, прихваченном с собой на память, глаза горят красным у всех троих. Капилляры в очередной раз не выдерживают, и кровь заливает склеру полностью, добавляя жути демоническому лику — вздувшимся венам на лице, позвонкам, перекатывающимся под кожей, заострившимся когтям и клыкам. Азарт клокочет в груди, магмой ползет вверх по горлу и гудит в кончиках пальцев, сжатых на рукояти Арбитра. Последний Гнев в конце переулка ощеривается и прижимается к асфальту, готовясь к прыжку. Демон на демона — в аду из живого бетона снова выживает сильнейший. Туша грузно валится к ногам, теплая кровь из обрубка шеи брызжет на джинсы. Данте поднимает голову твари за длинную шерсть на загривке и с насмешкой смотрит в застывшую перекошенную морду. Огромные сплошь красные глазные яблоки за секунды мутнеют и проваливаются внутрь черепа, рассыпающегося прахом. Вышагивая из Лимбо, Данте встречается взглядом с отражением в разбитой витрине — если бы не черная точка зрачка среди кровавого моря, в стае его бы приняли за своего. Уличный протест оглушает, ослепляет и душит, но Данте здесь как рыба в воде. Хаос окружает его в Лимбо, настигает в городе, воплощается в окружающих. Данте и Хаука связывает ненависть к блядским копам, паршивым отходам, и пару раз в месяц — крепкий ремень на спинке кровати. Хаук выдерживает то, чего не выдерживают остальные, он почти как Данте — непробиваемый. Конченная родственная душа. Они шагают в первых рядах, но сложно сказать, кому из них сильнее поебать на надписи на транспарантах. Хаук зажигает фаер и что-то орет прямо над ухом. Данте не ебет за немецкий, но ему достаточно выхватить из фразы «Bullen», и общий смысл становится ясен. Он называет их свиньями, Хаук — быками. Но на быка сейчас больше похож Данте: ему похуй на слезоточивый газ, его ярость слепа, у него с полицией личные счеты. Не он это начал, и не он закончит — это, блядь, вообще не закончит никто, кроме господа бога, который швырнет в планету второй метеорит. С криком Данте камнем из пращи врезается в полицейскую сцепку. Вьющаяся к потолку струйка дыма от косяка — единственное движение в мертвой квартире, тление табака с травкой — единственный звук. Данте — одно из пятен на заляпанном ворсе ковра, последствия отгремевшей тусовки. Знакомые и незнакомые тела унесли с собой свет и тепло, музыку, разговоры и смех, движения, прикосновения и запахи, оставив после себя первичный вакуум. Легкие наполняются дымом, в пальцах сгорает папиросная бумага, в голове пеплом ссыпаются слои прожитых лет. Ослепительно сияющее ничто выталкивает в сознание картины потерянного рая. У истока памяти журчит чистая родниковая вода, ветер гуляет в густой листве, на земле в прохладной тени скачут солнечные пятна. Когда-то в его глазах отражалось чистое небо. Но пока — от природы, от крови, от дыма, от травы, от слез — глаза Данте красные.