Мзга

Клим

***

Я стряхнул отросшие, но такие же короткие, как у меня на голове, волосы в раковину. Каждый раз, когда они подрастают на несколько миллиметров, подстригаю их. Мой отец, почти всю жизнь жил в тюрьме и сдох в петле. Мне было двенадцать лет, когда мы виделись в последний раз. Тогда, я даже подумать не мог, что он прощался со мной. В этот же год, он и повесился. Я провожу рукой по короткой стрижке, устало смотрю на себя в зеркало. Время не лечит. Когда я вижу себя, сразу вспоминаю его. Как сейчас, сидящего передо мной за стеклянной стеной. Таким я его запомнил. Сухого, уставшего с прокуренным голосом... Только, жаль, не могу вспомнить, что он говорил. Если бы он только был жив, если бы нам пожизненно запретили видеться — я бы так не скучал. До сих пор не могу поверить, что он мёртв. Каждый год, в день его смерти, мне удаётся зайцем попасть именно к тюрьме, а не могиле. Рядом с ней есть лавочка. Там я и сижу. Потом лежу. Потом рыдаю. Хотя бы на один день я чувствую себя приближённым к отцу. Жаль, что я не хотел этого в детстве. Отдалялся, боялся, и не любил, когда он хотел поиграть со мной. Он тянулся ко мне, никогда не обижался и не отворачился от меня. Виновата моя мать, напевающая тогда про ущербность отца, но винить её я не хочу. Никакая мать не пожелает своему сыну провести пол жизни, если не остаток дней, в тюрьме. Она опасалась, что я могу взять пример с бати. Здраво не хочу повторить его судьбу, но я хочу пойти по его стопам. Наивно думая, что смогу стать ближе к нему. Интересно, что он сказал бы, видя то, что я начинаю сворачивать на его дорожку? Уверен, ничего хорошего. Он бы этого не хотел, как и моя больная мать. Только эти мысли меня и удерживают. Друзья и девушка не заполняют меня, я всё также опустошён. Я никогда и никому не признаюсь в том, что умер вместе с ним. Пусть и бывают моменты, когда мне весело и безумно хочется жить, я никогда не отпущу прошлое. Никогда не забуду тот день, когда равнодушно отвернулся и ушёл на середине разговора. Было ещё время поговорить. Я виноват в его смерти и никогда себя не прощу.

***

Я вернулся со школы пораньше. Мама странно смотрела на меня. В этом взгляде было что-то сожалеющее, грустное, обречённое, даже испуганное. Так на меня смотрели учителя, когда узнали про смерть отца. Бабушек и дедушек мы перехоронили, не кому больше было умирать. Это точно не скорбь. Неужели, опять приходил этот ублюдок. — Опять мэр приходил? — спросил я, нахмурив брови. — Врёт он всё. Я же говорил уже… — Никто не приходил. Садись за стол. У меня много отцовских захмычек. С недавних пор, вычисляю их по реакции матери. Испугалась - почти стопроцентный знак того, что увидела во мне начало своего сгинувшего мужа. Именно такими глазами она сейчас смотрела на меня. Именно так дрожал её голос. Я не сел. Просьба повторилась. Пришлось сесть. У матери был потный лоб, она вытирала его рукавом, а он выступал снова. Мои поверхностные вопросы ни к чему не привели. Боюсь доставать её лишний раз. Я с трудом сдерживался, боялся выйти из себя. Меня раздражает, когда она накручивает себя по мелочам. Ей нельзя нервничать. Этого и следовало ожидать. К вечеру, у неё снова подскачило давление и разболелась голова. Я уже умел оказывать любую первую помощь при сердечно-сосудистых заболеваниях. Научился сам готовить, а мать всё равно старалась приготовить поесть к моему приходу. Я впервые увидел её такой грустной. Обычно, к моему приходу, она держиться особняком. Озарение пришло, когда я начал готовиться ко сну. Я всегда заправляю кровать перед уходом, чтобы матери не приспичило её убрать самой. Из-под подушки торчит уголок фотографии, которую я не мог так оставить. Мать решила сменить наволочку и наткнулась на неприятную находку. Представляю её истерику. Я поглаживаю фото большим пальцем и чувствую в горле ком. Надо бы успокоить мать, но я уже говорил ей тысячу раз, что не сверну на плохую дорожку. Она всё равно мне не верит. Как теперь объяснить эту находку? Пусть лучше думает, что я фанатею от преступника, а не безумно люблю и скучаю по своему отцу. Ни к чему ей разделять со мной эту боль. От этого никому легче не станет. Я даже сам не заметил, как начал засыпать с мыслями о нём, просыпаться, и жить от даты его смерти, до даты его смерти. Друзья уже смирились с тем, что я часто ухожу в себя и не хочу быть ни с кем. Труднее объяснить это чувствительной Марии. Она бы тоже рада разделить со мной эту боль, но ничего не знает, кроме того, что мой отец давно умер, а я живу в четырёх стенах с больной матерью.