Мзга

Обычно, я не хожу на праздники, но этот день был исключением. Пошли все — пошёл и я. Не по стадному принципу конечно, а чтобы влиться в коллектив, не отделиться от них. Учитывая то, что многие не ладят между собой, в том числе и с именинником, это торжество предвещало что-то нехорошее. Я не мог представить Стефана, сквозь скрип зубов вручающего подарок Климу. Насчёт подарка, я не заморачивался: приобрёл бутылочку хорошего спиртного и повязал её бантиком, над которым знакомые пацаны дружно посмеялись. Нужный дом было трудно найти, что уж говорить о квартире. Многоэтажки стояли в несколько рядов, все как один, без опознавательных знаков и табличек. Спрашивать у кучек гопников было плохой идеей. Меня предупреждали, что район неблагоприятный и я в этом убедился, когда встретил по пути всякое быдло. Озираясь по сторонам, я всё ещё надеялся, что появиться кто-нибудь из знакомых, хоть и знал, что приду самым последним, ведь назначенное время кончилось ещё полчаса назад. — Никого не потерял? — хрипло спросили откуда-то сверху. Я поднял голову. Ханна стояла на балконе, стряхивая вниз пепел с сигареты. Она подсказала номер квартиры. Падальщики живут в обычном общежитии, но я был обделён даже этой информацией. Клим напитал меня ложной информацией о том, что живёт возле тюряги, но я точно знал, что ближайшая тюрьма находиться через несколько городов отсюда. Знал же, что врёт, но тактично молчал. У меня в голове составлялся список. Мысленно, я ставил галочки за любые новые данные и всё также стремился подружиться со всеми, хотя знал, что невозможно всем понравиться. Дверь мне тоже открыла Ханна: высунув голову, посмотрела, нету ли за мной хвоста и закрылась на несколько замков, перекрывая путь к общему коридору. Я ожидал увидеть одну сплошную комнатёнку с несколькими кроватями и шкафчиком, но здесь было несколько комнат. Переступая порог, попадаешь в общую комнату: справа приоткрыта дверь, вешалка, ящички для обуви и зеркало; слева закрытая дверь; впереди затёртый диван, который облюбовали несколько парней из нашего класса и незнакомая девушка, рядом низкий столик. Первым делом, я заглянул за приоткрытую дверь: несколько кроватей и занимающий половину комнаты ковёр. Значительная часть народу толпилась здесь, облепив ковёр и одну из кроватей. — Омут! Омут пришёл! — крикнул кто-то из толпы окружавшей Клима. Все повернулись в мою сторону. Пришлось зайти внутрь. Я молча протянул Волкову бутылку, которую он, также, молча вырвал из моих рук. Мельком, я заметил дымок и почувствовал запах гари. Жгут что-то. Зная Клима, могу даже предположить, что «кого-то». Постояв там с минуту, послушав деликатную тишину и вздохи, я понял, что мне там не рады и ушёл в общую комнату. Решил заглянуть, что происходит в закрытой комнате слева. Уже собрался с духом, подготовился увидеть что-нибудь непристойное и открыл дверь. Я выпустил оттуда громкий девчачий смех, который должны были услышать соседи, если они не глухие. Ванна, унитаз и девчонки… В ванне стоит железный таз. Ханна склоняется над ним и зажимаясь от смеха одной рукой, вливает туда спиртное из прозрачной бутылки без этикетки. Подхватывая крики умирающих чаек, Карла всыпает туда мармеладки и пакетик тёмной дряни похожей на гвоздику. Ханна даже не кидает, а с размаху швыряет в таз кусочки лимона. Хорошо, что они делают это не на полу, а может, и не хорошо. Волкову непременно придётся вызывать сантехника, ведь всё, что сыпется в таз, разлетается мимо. София стоит рядом с полотенцем в руке, но не смеётся. Повернув голову в мою сторону, она захлопывает дверь, едва не прищемив мне нос и пальцы. Мне осталось только сидеть в общей комнате. Место на диване освободилось и я немедленно занял его. Рядом со мной сидел полный парнишка с большими руками. Он был невысокого роста, намного ниже меня: придвинься он спиной к спинке дивана — ноги не касались бы пола. Повернувшись, он осмотрел меня с ног до головы. — Ты кто? — уставившись на меня, спросил толстяк. Я промолчал. Не был настроен на общение с ним и тем более, на новые знакомства. Насмотрелся я на этого толстяка в школе. Кажется, он из старших классов, ещё и второгодник. — Рожа у тебя больно знакомая, — продолжал он. — Я точно тебя где-то видел. — Мы учимся в одной школе. Я переехал недавно. — До, — резко ответил он. — До твоего переезда видел. Снова молчу, скрепляю руки в замок и упираюсь локтями в колени. Стараюсь смотреть перед собой — на дверь. — Слышь, — он наклоняется ближе. — Повернись сюда. Тебе трудно ответить что ль? — Зрение проверь, баран! — рявкнул я, когда уже сдали нервы. — Чё? — только и услышал я, перед неожиданным и резким ударом в челюсть; перед тем, как улетел за диван. Я ударился затылком об пол и увидел свои подлетевшие ноги, а потом толстяка. Он наклонился, приподнял меня за воротник и снова ударил, только уже в глаз. — Пей, сука. Появившееся словно из пустоты горлышко бутылки оказалось у меня во рту, а я даже не пытался сопротивляться, вынужденно глотал горькую и жгучую дрянь. Ждал, когда толстый успокоиться и отстанет от меня. Уж больно не равны наши силы. В любом случае, он может одной рукой свернуть мне шею или раздавить черепушку. Звать на помощь бесполезно. Находящиеся в комнате даже не пытаются мне помочь. Уверен, что за этими кислыми физиономиями скрывается радость и жажда продолжения.

***

Всё было как в бреду. Моё обмякшее тело, не считая головы, лежит за диваном. Время от времени ко мне подходят люди: присматриваются, жив ли я ещё. Они сделали музыку громче, чтобы не слушать мои вздохи. Открывается дверь в ванную. Девки дружно выносят тазик и уносят его в коридор. Я представил, как они дружно закидывают этот таз на плиту и варят такую редкую дрянь, предвещающую три дня рвоты и поноса. Может быть, эта, даже безобиднее той, которой меня напоили. Клим выходит из комнаты и сразу находит меня взглядом. Кто-то видимо сказал, что я здесь подыхаю. И на том спасибо. Волков подходит ближе и присаживается на корточки. - … нализался… — до меня долетают только обрывки фраз. - … подохнуть… Он машет рукой перед моими мыльными глазами, но я не реагирую. Пытаюсь уследить за его движениями, только не выходит. Глазам больно. Если я пошевелюсь, меня точно стошнит, а голова отделится от тела. Наверное, Клим озабочен тем, чтобы я не подох здесь. Только не здесь, только не в его день рождения… Даже я этого не хочу. Не хочу, чтобы меня закопали под окнами этих домов. Не хочу, чтобы день моей смерти совпал с днём рождения пропащего зэка. Все начинают паниковать: носятся туда-сюда, спотыкаются об меня, убирают пустые бутылки и обёртки, а Клим ругается с толстым. Кричит что-то, тычет в меня пальцем. Не в мою честь эта суета. Только и успеваю подумать я, пока моё сознание медленно теряется. Кто-то открыл окно и мне дует прямо в спину. Даже некому поправить мою задравшуюся рубаху.

***

Лунный свет ударил в глаза. Я лежал на полу, перед большим приоткрытым окном без тюля и штор. Было холодно и сыро, но я чувствовал себя намного лучше. Приподнявшись на локтях, я ощутил сырость под руками. В комнате стояла кровать и пустой сервант. О наличии жильца говорила только застеленная кровать с чёрным постельным бельём. Дверь скрипнула. Я обернулся. В комнату вошла та, кого я ожидал увидеть меньше всего — Воронцова: лохматая, наполовину промокшая, без юбки; в трусах, носках и свитере. Неприлично уставившись на её ноги, я уже не смог отвести глаз. Не могу сказать, что они были красивые: тощие, немного кривые и бледные, с синяками на коленях. Они точно не от воскресных служб. Это существо не может быть с Богом. — Это благодаря тебе! — поморщив нос, она свела брови, до безумия обезобразив своё и без того некрасивое лицо. — Всё мне обблевал. Пока она указывала мне на свои ноги и мокрый пол, я ещё не до конца соображал, что такого успел натворить. Этот противный голос способствовал частичному возвращению памяти. Помню, как меня несли по коридору: Воронцова держала мои ноги, а того, кто держал меня сзади — я не видел. Не трудно догадаться, что это был либо зэк, либо Ханна. Занеся в комнату, меня положили на пол и я почти сразу блеванул на ворону, видимо, пытающуюся зафиксировать мою голову. Она также кричала на меня и продолжала ругаться даже выйдя в коридор. Нужно бы извиниться, но перед этим человеком, я не извинюсь даже под угрозой смерти. Воронцова прыжком уселась на край заправленной кровати. Думал, будет сидеть молча, пялиться на меня, ждать пока свалю, но она шокировала меня. Сама ворона, что всегда трясётся за любую частичку информации, решила поговорить со мной. Она рассказала о том, что мать Клима вернулась из больницы раньше намеченного времени и её комната оказалась самой ближней. Представиться ли ещё такой момент, когда она заговорит со мной. Спиртное ещё было в моём организме. Я даже осмелел: поднялся с пола, но присесть на чистую постель не решился. Присел на высокое изножье кровати. Не такая уж и страшная. Не такая уж и злая. Воронцова повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Я наклонился к ней, а она подтолкнула ногой тазик и была наготове, чтобы схватить его. Подумала, что я снова блевану на неё. Только блевать я не хотел и не собирался. — Вижу, тебе легче, — раздражённо подметила ворона. — Проваливай. Всё таки уродливая и злющая стерва.

***

Когда я вернулся домой, бабушка уже спала. Ей не о чем было переживать. Я убедил её в том, что останусь на работе у отца. Предупредил, что могу вернуться поздно вечером или утром. Я посмотрелся в зеркало и ощутил чувство стыда, которого, казалось, давно был лишён: синяк под глазом распух, красные и распухшие веки. Остатки рвоты засохли на моём подбородке и воротнике. Я к ней полез в таком виде... Как мне теперь смотреть ей в глаза? Надо завтра же притвориться больным и не появляться в школе минимум неделю. Два выходных дня мне были гарантированы, потому что провёл я их сидя на унитазе и нависая над унитазом. Бабка моя не дура. Догадалась, что я нажрался, но виду не подала, стыдить не стала.