Точка кипения

Гарри действительно не знал, почему занимается этим. Быть может, он, как удручённо заметил за завтраком Рон, сонно возя ложкой в каше, помешался. Это действительно было похоже на что-то из разряда ментальных расстройств. Гарри сердито нахмурился, пытаясь заставить себя отвернуться от созерцания чужих тонких запястий. Это было, чёрт побери, не нормально. На восьмой курс Малфой вернулся вместе с крохотной компанией слизеринцев, какой-то весь поблёкший и выцветший, будто старая картина. Гарри думал, что при первой встрече после тяжёлого, полного судов и разбирательств лета он накинется на него с возмущениями. К тому же повод был такой подходящий — они как раз очень неудачно (или удачно, это как посмотреть) столкнулись в проходе Хогвартс-экспресса. Малфой был бледен, хмур и, в целом, выглядел уставшим. На нём тогда был надет всё тот же облегающий чёрный костюм, который он начал носить на шестом курсе и на который Гарри пускал неприлично много слюней. Но ему можно. Он помешался, помните? (Спасибо, Рон). Столкнувшись с Малфоем буквально лицом к лицу, так, что до него донёсся горьковатый запах чужого одеколона, Гарри был готов начать разборки. Он, если опустить стыд и признаться честно, очень их ждал. Мирная, скучная жизнь, в которую превратилось всё его свободное время, не занятое появлением на судах и в министерстве, его катастрофически не устраивала. Он, кажется, не умел расслабляться, если верить словам Гермионы. Он — опять же, по её словам, — был помешан (у Гермионы с Роном поразительно смешался лексикон после того, как они начали уделять друг другу всё своё время) на чувстве опасности. Ему хотелось, как бы так выразиться, «хлеба и зрелищ». Гарри не собирался этого отрицать. Обычная размеренная жизнь в кругу семьи, где все друг друга любят и уважают, оказалась не для него. Ему постоянно не хватало какого-то конфликта, искры, пожара, угрозы неминуемой смерти. Возможно, война повлияла на него сильнее, чем он готов был признать. Именно из-за этого они разошлись с Джинни. Она, как бы тупо это не звучало, слишком сильно его любила. А Гарри, кажется, не любил её вообще. Джинни всегда была чудесной — бойкой, яркой, полной какой-то неугасаемой энергии и силы. В ней собралось всё то, чего, видимо, недоставало самому Гарри. Она продолжала жить дальше, строила планы на будущее, задумывалась о семье. Просыпаясь по утрам, Гарри вскакивал с кровати как ошпаренный и ещё минут пять пялился на льющиеся из окон солнечные лучи, не до конца осознавая, что ему не нужно бороться. За свою жизнь, за возможность просыпаться по утрам, за яркое солнце над головой. Но чувство необходимости борьбы в глубине души всё ещё осталось. Еду Джиневра готовила пусть и вкусную, но пресную. И когда Гарри говорил ей, что в том или ином блюде слишком мало соли, она просто протягивала ему солонку и улыбалась. Ну, как нормальный человек. Гарри хотел, чтобы она говорила ему язвительное «не нравится — готовь сам» или «возьми соль и посоли», или ещё что-то такое. Пассивно-агрессивное. Когда они ругались — чаще, чем следует за несколько месяцев отношений, и в основном по инициативе Гарри — Джинни предлагала конструктивный диалог. Обсудить проблему — которой, по факту, не было — и вместе найти решение. Ну, как нормальные, взрослые люди. Гарри хотелось спорить на повышенных тонах, бросаться ядовитыми замечаниями, получать в ответ что-то саркастично-едкое, распыляющее пожар внутри, и заканчивать споры где-то в горизонтальной плоскости. Возможно, даже не сексом, а дракой. Поттер сам понимал, что превратился в какой-то кипящий комок неистраченной злой энергии, но вылить её всё никуда не получалось. Во время судов становилось чуть легче — он спорил с судьями до их побелевших от страха лиц, доказывая невиновность или виновность тех или иных людей, и видел, с каким беспокойством смотрят на него друзья. С каким восторгом камеры репортёров запечатляют его эмоциональные взрывы. Газеты пестрели всевозможными графоманскими изощрениями о том, как знаменитый и всеми любимый Гарри Поттер, герой, спасший весь мир и так далее, милостиво позволил семейству Паркинсон отделаться условным сроком. О том, что после беспощадно-холодной речи Поттера на суде Долохова за свою жизнь испугались даже члены судебного консилиума. На суде Малфоя Гарри почти сломал столешницу, так сильно он в неё вцепился, убеждая обалдевшего судью в чужой невиновности. Драко Малфой был нужен ему, чтобы окончательно не сойти с ума. И вот, столкнувшись с ним в поезде, Гарри получил только скупое «прошу прощения» и мимолётный холодный взгляд. После этого Поттер пытался вывести слизеринца на конфликт под осуждающим взглядом друзей ещё несколько раз, но натыкался лишь на холодное, равнодушное спокойствие и чужой затылок. Гарри начал наблюдать за Малфоем на уроках, пытаясь выяснить причину таких реакций или доконать Драко этой откровенной слежкой. Тем не менее, где-то в глубине себя он понимал, что война отразилась на Драко по-другому, сделала его сдержанней и рассудительней. Если в Поттере она разожгла костёр, то в Малфое — затушила едва теплящиеся угли. Гарри следил за ним на уроках с тонкой, глупой надеждой, что сможет вывести вечно пресного слизеринца из себя, и не заметил, как это превратилось в привычку. Как наблюдения за чужими выверенными движениями и изящными жестами начали успокаивать геенну у него в груди. Гарри почему-то никогда не задумывался над этим раньше — много других мыслей было, очевидно — но Малфой был красивым. Эти его выглаженные чёрные мантии, сидящие по фигуре; короткие светлые, почти белые волосы, которые тот больше не убирал назад, а оставлял лежать на голове слегка встревоженными волнами; бледные изящные предплечья, на которых чётко виднелись синие дороги вен. Малфой не прятал свои руки, Метку, чернотой оттеняющую белую кожу. Он иногда опускал на неё взгляд на уроках, поджав губы, иногда бесконтрольно тёр пальцами, задумавшись, иногда всматривался в чернильные контуры с таким взглядом, будто не мог проснуться. Гарри знал этот взгляд. Так он смотрел на себя в зеркало после последней ссоры с Джинни, когда она отвесила ему болезненную пощёчину и аппарировала прямо из гостиной. След чужой ладони выделялся на коже явственным красным, и Гарри хотелось, чтобы он остался там навсегда. Как напоминание о том, какой же он кретин. Гарри ненавидел себя за всю эту кипящую внутри него энергию, которая находила выход только в качестве злости. Драко ненавидел себя тоже, и Гарри его понимал. Он, на самом деле, поражался тому, что его друзья всё ещё с ним общаются, что они всё ещё его друзья, учитывая, каким бесконтрольно стихийным он стал после войны. На уроках Малфой садился в углу, под бьющими из окон жаркими солнечными лучами, прилежно записывал лекции и изредка убирал со лба мешающие пряди волос. С каждым днём, Гарри готов был поклясться, тёмные полосы под чужими глазами становились всё темнее. Малфой его успокаивал. Абсурд, да и только. Его искрящиеся на солнце волосы, сосредоточенно сведённые светлые брови, внимательные глаза, кажущиеся выточенными из мрамора, сердито поджатые губы. Малфой, несомненно, знал, что Поттер за ним наблюдает, но ничего с этим не делал. Тонкая изящная шея, тонущая в вороте белой рубашки. Гладкие, спускающиеся вниз и закатанные до локтей рукава. Гарри обводил Малфоя взглядом, как обводят карандашом трафареты, начиная путь от волос и заканчивая скрещёнными под столом костлявыми голыми лодыжками. Это действие позволяло ему дышать ровнее, чувствовать внутри меньше разрушительной энергии и злости. Бинс читал сегодняшнюю лекцию очень нудно, и только вид сосредоточенно пишущего конспект Малфоя позволял Гарри не закипать. Сидящий неподалёку Рон уже даже перестал пытаться просить его не пялиться так явно — всё равно никто ничего не говорил по этому поводу. Все пытались выстроить свою спокойную, мирную жизнь. И только Гарри Поттер как всегда не мог сделать ничего нормально. Мягкие изгибы локтей, потерявшая ядрёную черноту тёмная метка, узкие запястья с выпирающими костями, длинные, держащие перо пальцы. Гарри редко позволял себе доходить до пальцев — если он делал это, то конкретно так подвисал, думая о том, о чём определённо не стоит думать на лекциях, и вся его кипящая энергия спускалась из груди намного ниже. И всё это, несомненно, было не очень нормально. Но Гарри уже смирился с тем, что он помешался, да, Рон, так и есть. Поэтому сегодня, доведя взгляд до чужих тонких пальцев, Поттер удивился, увидев между ними самое настоящее павлинье перо. Длинное — длиннее обычных гусиных — и очень пёстрое. Удивительно, как он не заметил его раньше. Малфой всегда такими писал? Или только сегодня? Гарри не знал ответа. Он так сильно сосредоточился на чужом теле, что потерял связь со всей остальной окружающей реальностью и предметами, которые она в себя включает. Перо отливало на солнце зелёным и синим, будто смотрело в сторону Гарри бело-чёрным глазом. Оно двигалось в узкой ладони с медленным, ленивым изяществом, иногда задевая тонкими серыми волосинками чужой лоб. Гарри провёл за рассматриванием пера и держащих его пальцев всё оставшееся время лекции и, когда Бинс отпустил их, готов был поклясться, что эта картинка отпечаталась у него на веках. Рон потянул Гарри на выход, говоря что-то о трансфигурации, но уже около двери Поттер вырвался из чужой хватки и на недоумённо вскинутые брови ответил, что догонит. Уизли одарил его обеспокоенным взглядом, поджал губы и, кивнув, покинул аудиторию. Гарри развернулся. Малфой всё ещё оставался в кабинете, устало собирая свои вещи. Солнце укладывало на его лицо тени, делая круги под глазами ещё темнее. Гарри подошёл к его столу. Внутри начал медленно разгораться костёр. Ему хотелось конфликта. Хотя бы раз. — Обычные перья тебя уже не устраивают? — протянул он ехидно, опираясь на парту ладонью и чувствуя себя жалким подобием Малфоя с курса так третьего. Драко бросил на него холодный взгляд. Нахмурил брови, начал быстрее собирать вещи в сумку. Гарри подхватил чужое перо и покрутил в пальцах. — Поттер, — голос Малфоя звучал устало, и Гарри готов был поклясться, что не слышал его с того самого столкновения в поезде. Было абсолютно не нормально, какой оглушительный взрыв вызвало звучание своего имени на чужих губах. Малфой вздохнул и, протянув ладонь, продолжил, — отдай. — А если не отдам? — Гарри вскинул бровь и отошёл на шаг. Он хотел, чтобы Малфой повёл себя так, как на всё том же третьем курсе. Бросил оскорбительное замечание, полез в драку, посмотрел, как на последнего флоббер-червя. Ну, хоть что-то. Гарри ненавидел сам себя за эти желания. — Чего ты от меня хочешь? — произнёс он обречённо, вскинув взгляд. Вблизи нездоровая бледность чужой кожи оказалась ещё заметней, а глаза — ярче. Стоило ли ответить честно? Был ли в этом какой-то смысл? Станет ли после этого лучше, или злость внутри разорвёт-таки его на части? — Хочу, — Гарри почувствовал, как нервно кольнуло в груди сердце, — чтобы ты накричал на меня. Нет, ну, это уже совсем дико. Что-то из разряда странных кинков или того похлеще. Гарри захотелось удавиться. Или выпрыгнуть в окно. Возможно, если он запустит Аваду сам в себя, в этот раз она и вправду его убьёт. Хорошо хоть в кабинете помимо них никого уже не осталось. Малфой шокированно вскинул брови. Эта эмоция проступила на его привычно равнодушном лице так явно, что даже удивлённо открылся рот. — Эм, — выдал он спустя несколько секунд трагичного молчания, в котором Гарри думал, как бы эффективнее всего покончить с собой, и нервно скользнул языком по губам. — У тебя совсем крышу снесло? — закончил он скептично и посмотрел на Гарри в недоумении. Не то, всё не то. Гарри сжал губы и кинул на Малфоя упрямый взгляд. Он не смог добиться нужного от Джинни, потому что в ней никогда не было этого тупого азарта и желания пособачиться, но в Малфое — он знал — всё это было. Надо было только раскопать. — Не буду отрицать, — пожал плечами он и лениво провёл пером по губам. Стало щекотно. Малфой заметно напрягся. — Если я сломаю его, что ты сделаешь? — ухватившись за соломинку, Гарри потянул. Ну же, должно ведь… Малфой сделал в его сторону широкий шаг, светлые глаза злобно прищурились. — Только посмей, — прошипел Драко и глубоко вздохнул. Гарри увидел, как в его холодных мраморных глазах разжёгся тот самый, необходимый ему огонёк. Разумеется, ломать чужие вещи он бы не стал. К тому же, это перо для Малфоя определённо значило больше, чем он хотел показать, иначе он бы не позволил себе так сорваться. Пусть Гарри и стал импульсивно-агрессивным, но всё-таки не превратился в злодея. Он нахально улыбнулся, скопировав ухмылку у всё того же тринадцатилетнего Малфоя, и сделал вид, что ломает перо. Энергия внутри натянулась в предвкушении, будто гитарная струна. Малфой схватил его за ворот рубашки и толкнул в ближайшую парту. Это было больно — поясницей Гарри ударился об острый угол и зашипел — но разожгло внутри что-то дикое, яркое и, как бы ему не хотелось этого признавать, довольное. Малфой на этом не остановился и, пусть перо — целое — от столь резкого движения и выпало из чужих пальцев на парту, снова подошёл ближе. Навис над Поттером сверху, выглядя до того разъярённо, что Гарри захотелось достать свою палочку. Ту, которая колдовала. И ту, другую, может быть, тоже. Драко вернул свою руку на ворот рубашки, стиснув ткань в пальцах, и наклонился ниже. Его дыхание опалило Гарри губы. — Ты конченный сумасшедший кретин, ты в курсе? — произнёс он ядовито, смотря Поттеру прямо в глаза. В его собственных плескалось столько нездоровой азартной ярости, что она зацепилась за злость внутри Гарри и сдетонировала. — Я в курсе, — прошипел он в ответ и схватил Малфоя за его короткие волосы, оттягивая чужое лицо от своего и чувствуя, как быстро в груди колотится сердце. Ему нравилось это до умопомрачения. Малфой смотрел на него сверху с бурлящим злостью отчаянием, чёрные от адреналина зрачки затопили тучную серость глаз. Воздух вокруг будто раскалился до тысячи градусов. Драко сдвинул ладонь с натянутой рубашки на чужую шею и, прорычав от болезненно впившихся в волосы пальцев, наклонился вперёд. Если бы кто-то его спросил — никто бы спрашивать не стал — то Гарри ответил бы, что чужие губы на вкус были как горящий бензин, как раскалённые древесные угли, как магма в жерле извергающегося вулкана. Малфой впивался короткими ногтями ему в шею, почти перекрывая кислород, до боли кусал губы и прижимал всем собой к углу парты с такой же обречённой яростью, что кипела у Гарри внутри, и он отвечал ему не менее зло и дико. Не прошло и нескольких секунд, как Малфой отстранился, выпутавшись из чужой хватки в волосах, и отошёл на расстояние вытянутой руки, надрывно дыша. Его глаза были почти чёрные и безумные, волосы торчали в разные стороны, а рубашка сбилась набок. Гарри был уверен, что выглядел ещё хуже и что на его шее остались следы от чужих пальцев. Они смотрели друг на друга ещё какое-то время, контуженные этой вспышкой и абсолютно потерявшиеся в пространстве. Накопившаяся энергия взорвалась и теперь лишь дотлевала жалкими блёклыми всполохами где-то в районе живота. Малфой отвернулся первым, натянув на лицо почти идеальное выражение равнодушия. Поднял своё тупое павлинье перо и убрал его в сумку к остальным вещам. Гарри со своего не особо удобного места видел, как вздымается чужая грудная клетка. Малфой бросил в него терпким холодным взглядом, скользнул им на губы. На шею. Криво усмехнулся. — Ты ненормальный, — сказал он хрипло, проходя мимо и задевая Поттера плечом. — Ты тоже, — бросил Гарри ему в ответ, довольно фыркнув. Малфой ничего ему не ответил и только громко хлопнул дверью. Ответ здесь и не требовался. Всё и так было понятнее некуда. Внутри у Гарри впервые за несколько месяцев стало спокойно, будто пожар выжег его облитый керосином лес дотла и теперь перекинулся куда-то ещё. Гарри знал, что высушенная степь равнодушия внутри Малфоя сейчас полыхает точно также, и знал, что это ещё не конец.