Небеса на земле

Дхелверд сделал шаг и замер. Он присел, ощущая, как охотничий азарт наполняет его естество. Пушок на задней стороне шеи поднялся — наверное, именно в таком состоянии у волков встаёт шерсть дыбом на загривке, когда они нападают на след. В двадцати шагах от человека стоял прекрасный зверь, которого он не видел всё лето. Вызолоченный утренний туман был надёжной защитой для молодой оленихи с шафрановой нежной шерсткой. Так думала она сама. Так не думал лучник, использующий туман для своего же прикрытия. Дхелверд натянул тетиву, не слыша ничего из-за стука сердца в ушах. Не то чтобы ему не хватало мяса, да и оленятина была не вкуснейшим. Разве что шкуру продать: такая лоснящаяся, наверняка может стоить хороший мешочек монет. Вдруг самка подняла голову и посмотрела в его сторону, не переставая жевать, явно совсем не всполошенная, не то не заметила человека за кустом, не то слишком юная, чтобы знать об опасности двуногих. Англосакс пытается унять дрожь рук, кляня последними словами эту «охотничью лихорадку». Они с животным рассматривают друг друга, чёрные глаза-бусины глядят с детским любопытством. Стук в ушах превращается в разборчивые слова: «Стре-ляй! Стре-ляй!», а охотник всё стоит и не может разогнать сковавшее его оцепенение. Бронзово-бурая шерсть переливается золотом там, где на неё попадает солнце, осевшие капли росы мерцают перламутром, бросая солнечные зайчики в глаза брюнета. Слишком молодая, здоровая, красивая… Тут как гром среди ясного неба, как треск замёрзшего океана посреди тишины, из противоположных кустов раздаётся хруст ветвей, и оттуда выпрыгивает массивная жёлтая («нет, оранжевая») туша и в одно мгновение накрывает собой олениху. Миг — самка даже не успевает пискнуть — в огромной пасти оказывается шафрановая шейка умершей, и Дхелверд невольно автоматически представляет на месте бедняжки себя: свисает за шею, такой же беспомощный, добыча хладнокровного хищника Пекла, и никто его не спасёт. Сапнар имеет вид большой кошки, его змеиные глаза глядят в душу, выражают непонятную холодную эмоцию, то ли высокомерие, то ли презрение на измазанной в крови морде. Он уходит, высоко поднимая голову, чтобы тушка не цеплялась за землю. Следом за драконом выходит Кел, не останавливаясь, вкрадчиво приговаривает: — Скажи, это особенности местной культуры такие: целиться и потом не выстреливать? Дхелверд скрипит зубами: очевидно, блондин отсылает ко вчера, когда англосакс не выстрелил в Сапнара, хоть и очень долго держал на мушке. И самое неприятное: Кел ведь прав. С таким, с прицеливанием, не шутят: мало ли, руки не выдержат, и стрела случайно сорвётся… «А если бы она сейчас сорвалась на Сапнара…» Видит Один, теперь ему нечем крыть. Дхелверд уходит в противоположную сторону от направления пришельцев, надеясь, что огромный ящер ещё не распугал всю дичь в его лесу.

***

Вернувшись ни с чем, а самое главное, без настроения, кареглазый решил не прибегать к звероловству ещё несколько дней (или недель. Или месяцев), вспомнив, почему всю жизнь скотоводству или охоте предпочитал рыбалку. Конечно, он мог себя убеждать, что это дабы не столкнуться в лесу с ящером, однако его реакция ещё до появления дракона говорила, что дело вовсе не в этом. А в том, что звери казались ему слишком разумными. После этого эпизода до захода солнца троица не пересекалась. Брюнет был весь на нервах, всё ещё ожидая неприятностей (которых всё не было и не было, что… сбивало с толку и превращало спринт ожидания в марафон оного. Что утомляло). До конца дня всё валилось из рук, когда он вспоминал утреннюю охоту и как это… обидело, что ли, и отдалило их с Келом после вчерашнего вечера. Так, кроме того, в голове стали вертеться вопросы, которые не родились вчера под влиянием адреналина, но сегодня уверенно встали на ноги и крутились, крутились… И которые он не мог адресовать напрямую. Если выследить и прикончить оленя они могли с такой безжалостностью и лёгкостью, почему не убили его; почему дракон его не убил? Что в голове у превосходящего в силе и размере всех наземных животных монстра, которого смог подчинить мелкий двуногий безшерстяной мешок под названием человек? Явно ведь зверь слушался зеленоглазого не от того, что тот умел держать боевой топор. Ну, или не лишь от того. Думает ли он как… собака, например? Или что-то ещё сдерживает гнев желтоглазого дьявола? Злой, измученный роем мыслей, но внутренне надеясь на потепление отношений, как вчерашним вечером, сегодня вечером Дхелверд вновь присоединился к посиделкам у костра. Только в этот раз не по другую сторону кострища, а ближе к чешуйчатому хвосту, заставляя себя не отворачиваться от лица смерти. Но всё ещё на почётном расстоянии. «Смерть» с прищуром утробно зарычала. Парень тревожно поёжился и собирался-было отсесть, как Кел положил на рыжий бок руку, и дракон успокоился. «Как он тебе, чёрт возьми мои жемчужины, подчиняется?!» — думает брюнет. Как оказалось, он не подумал, а брякнул вслух. Потому что Кел перевёл на него взгляд и невозмутимо, или даже с долей льда, произнёс: — Он не подчиняется мне. Мы на равных. Мы — братья. Дхелверд поднял брови: — Почему? Как… Как вообще это возможно? Почему он защищает тебя? Почему ты его защищаешь? Почему ты готов за него умереть? Эти рептилии ведь… — карий взгляд сделался отчаянно-вразумляющим, — столько народу… переби… В зелёных глазах зародилось незнакомая хищная ярость. — А ты никогда не задумывался, что у «этих рептилий» есть разум, не уступающий человеческому, и чувства, неотличимые от чувств любых, имеющих душу? Задумывался, сколько «этих рептилий» убил народ? Драконы убивают для еды и самозащиты, а вы… для трофеев? — на загорелом лице возникло выражение грустного детского вопроса «за что?» — Драконы — умны, и имеют переживания и здравый смысл. Иначе, как думаешь, почему сейчас перед тобой человек спокойно жарит мясо на костре, разведённом драконом, и опирается на тёплую чешую того? Дракон согласно бурчит, кивая и величественно-гордо задирая нос вверх. Дхелверд сбрасывает всю спесь, теперь непроизвольно ощущая вину перед двумя. Он-то все сутки проходил, недоумевая, как посмели чужаки без доли сострадания напасть на беспомощную прекрасную олениху, позабыв, что думал стрелять в неё уже когда она его заметила и не убегала, отдав жизнь в его руки — которым она даже не сильно и была нужна. А вот для заморцев это была вся пища, даже кости шли в провиант дракону, а шкура была использована для подлатки сумок и одежды на приходящий холодный сезон. Англосакс понял, что чуть не поступил так же, как презираемые им самим люди. Его передёргивает. Взвинченность брюнета, кажется, пахнет, по тому, как у Сапнара дёргается нос, и он отворачивает голову. Кел, словно ледяная статуя, сидит неподвижно, уверенно, спокойно, с выражением «оставь нас». На их фоне рыбак кажется беспокойным комком перекати-поля, который сам не знает, что ему нужно. Недостойным находиться рядом с такими оплотами холодного самообладания. Понимая, что сегодня ему не дождаться ни слова больше от блондина, он оставляет их. За его спиной слышится возобновившееся движение, Кел, кажется, что-то тихо говорит чешуйному. Совсем не тем ледяным или насмешливым тоном, которым общался с Дхелвердом. Если, конечно, то можно назвать общением. Давя в себе кислоту и горечь, парень не оборачивается и идёт к лачужке. К вине домешивается неимоверных масштабов хаос мыслей, догадок о чужих поводах и собственных мотивах… Змей и его хозяин, может, и умертвили редкого и ценного в этих землях оленя, но сделали это лишь из необходимости, не беря от леса больше, чем тот дал, и охотясь честно. Дхелверд обычно и сам пытался так делать, не брать больше, чем нужно, но сегодня, видимо, не его день, или из-за стресса что-то в нём дало трещину. И гниль человечества прокралась через неё. Но рыбак, не без пенделя чужаков, смекнул, что ему эта черта не нравится страшно, и поклялся никогда больше не поступать так. И кто же это помог ему различить и искоренить порок? Дракон и его чокнутый драконий всадник? Это те лю… Существа, чьим учениям он готов вникать и следовать, и чьей компании он с нетерпением ждал на протяжении дня? Как олениха, он оказался бессилен против охоты на него чужеземцев. Они знали, что делать, чтобы завлечь его в свои тенета. И Дхелверд в открытую смотрел на своих охотников, не убегая, но с интересом, идя от всего человеческого, прямо в лапы им. Не потому, что был поражён разумностью Сапнара, а потому что хотел убедиться в том, что уже считал… Что драконы, как люди, имеют чувства. «А может, всё же об этом ты задумывался, посему и колебался, не способный убить беззащитного, пусть тот и дракон?» Он думает об этом перед сном. Мешает то, что последний никак не идёт, и мысли всё лезут и лезут, как надоедливые мухи на гниль. Но, для разнообразия, это не осточертевшие привычные воспоминания прошлого, а хоть новое. «Что-то во мне умирает», — проносится неприятное уяснение, и Дхелверд будто чувствует холод. Трупный холод. Юноша закутывается глубже в шкуру-одеяло, будто то может спасти, когда гибнут моральные устои и мировосприятие. «Но может, что-то и рождается?» — робко выдало с трепещущей надеждой подсознание. Глупо было продолжать держаться за самоубеждение, что он всё ещё чтит заветы о тирании драконов… По крайней мере, от одного конкретного (и первого встреченного) дракона он не испытал ни одного зла ради зла. Родится ли что-то на пепелище опоры человеческих нотаций, и что? Он не знал. Слишком много нового происходило. Люди, драконы… Нервозность от постоянного ожидания, тяжёлая физическая работа — постепенно усталость брала своё. Морфей прокрадывался под веки, утяжеляя их, замедляя думы. И где-то в этой уносящей реке, последней мыслью, уже без контроля сознания, мелькнуло: «И опирается на тёплую чешую того»… Интересно, какая она всё же на ощупь?»