Осенний гул дождей

Он не открывал глаз. Не потому что не хотел видеть окружающий мир, а потому что было спокойно. Очень долгое время ему не было так спокойно в темноте, когда перед глазами не пляшут черти Ада и не лежат горы трупов. Он может спокойно закрыть глаза и видеть тьму, которая просто окружает его, укрывая своим покрывалом. И в реальности его укрыли мягким легким пледом, который приятно ласкал кожу. — Тебе нельзя простужаться, а лежишь с открытыми окнами и без одеяла, — мягко журит Сережа, забираясь на кровать по другую сторону от Олега, который так и не стал открывать глаза. Только улыбнулся легонько, тихо хмыкнув. — Когда ты вдруг стал заботливой наседкой? — спросил насмешливо Волк. Скрипучий сиплый голос резко прозвучал в комнате, разрывая спокойствие. Но не для Сережи. Сережа не дернулся, не вздохнул резче, только ближе подполз, поднимаясь выше, чтобы голова Олега была ему на уровне груди. Прижался губами к антрацитовым волосам, руками аккуратно обвил шею, лаская пальцами кожу. — Я эгоист, — с равнодушным принятием произнес Сережа, кладя подбородок на макушку. — И очень часто забываю насколько ты мне дорог. — Если ты собираешься снова извиняться, то я тебя выкину из постели, — хмыкнул Олег, удобнее устраивая голову на чужом плече, переворачиваясь на бок. Разумовский тихо рассмеялся, попуская сквозь пряди волосы. Удивительно, что седины не было, с Сережей можно было стать седым очень рано. — Я хочу извиниться, но не буду, — ответил Сергей, тяжело вздохнув. — Это ничего не поменяет. Лучше иногда буду заботиться. — Иногда? — переспросил Олег. — Давай будем откровенны, мой эгоизм ничем не излечить, поэтому иногда, — ответил, дернув свободным плечом, Сережа. — Всегда рад твоей откровенности, — честно произнес Волков, нисколько не обидевшись и не расстроившись, что у заботы есть срок годности. — Если бы только ты сразу решился быть со мной честным, то многое… — Это вряд ли, — горько усмехнулся Сережа. — Забываешь главное — я все равно поступаю по-своему, даже с твоей любовью и преданностью. Перед закрытыми глазами мелькнули старые знакомые картины — фиолетовый силуэт в тумане усыпляющего газа, холодные глаза под желтыми линзами, направленный в его сторону пистолет. Мелькнули, как старые фотографии в альбоме: старые, уже потертые и потерявшие яркость цветов, не вызывающие сильных эмоций, просто факт, что да, это было. — Всегда поступаешь по-своему, — глухим хриплым эхом прозвучал голос Олега, как крик старого ворона, что следует тенью за темным хозяином. Волков почувствовал, как вздрогнул Сережа, как прильнул ближе, практически вжимая Олега в себя. Губы Разумовского задрожали, с них снова хотело сорваться бессмысленное «прости». Олег всегда его чувствовал. Не всегда мог понять, но всегда знал, что его место рядом. Он отпрянул от Сережи, тяжело приподнимаясь на локте. Его широкая грубая рука легла на впалую щеку, по возможности мягко оглаживая ее. А губы перекрыли пути отступления для очередного извинения, заставляя Разумовского практически захлебнуться им. Сережа вцепился пальцами в крепкие плечи, с одного из них сполз несчастный плед. — Нам нельзя в постели разговаривать, — хмыкнул Олег, освобождая губы Разумовского, снова ложась головой на подушку. — Можем и не разговаривать, — усмехнулся хитрой лисой Сережа, слитным движением отрываясь от постели и нависая над Волковым. — Куда делась прежняя забота? — рассмеялся Олег, придерживая партнера за бедра. — А я буду крайне заботлив, — невинно захлопал глазами Сережа, выпячивая по-детски губы. — Позаботься обо мне, — согласился Олег. Им бы больше разговоров. Но не сейчас, не здесь, где спокойно и тепло.