Любовь с никотином

Есть цветы, которые цветут рано, и есть цветы, которые цветут поздно.

Думаю, люди расцветают так же.

Минеко Ивасаки

Обито приходит на крышу своего дома столько вечеров подряд, сколько живёт здесь. Он видел столько же закатов и выкурил столько же сигарет. Он, может даже, сумеет назвать точное количество, если потребуется, а вот ответить на вопрос: «Когда именно Дейдара появился в его жизни?» — вряд ли. Он здесь и давно, и недавно, но уже стал чем-то неотъемлемо привычным и, кажется, весьма важным. Дейдара болен; и в Учихе с каждым днём всё больше крепнет подозрение, что за его мучительным кашлем кроется нечто большее. Дейдара. Это имя Обито по вкусу. Есть в нём что-то уютное. Растягиваешь ли гласные, роняешь ли на выдохе, катаешь ли на языке, смакуя, как конфету. Есть в нём что-то тёплое, согревающее изнутри и... волнительное. Учиха повторяет его шёпотом, и каждый раз возникает это трепетное ощущение. И всякий раз выходит ласково, будто иначе и произнести невозможно. Он и правда пытался — не вышло. Дейдара. Обито нравится произносить его имя по поводу и без. В этом есть какое-то неразгаданное таинство. Пока неразгаданное, и в этом вся его прелесть. И просто рассматривать Тсукури ему тоже не надоедает. В нём всё парадоксально гармонично. И светлые завитки волос, и тонкая шея, и острые плечи, и такие яркие глаза. Странно, но залёгшие под ними тени ничуть не портят вида. Улыбка на бледных губах и неизменная куртка. Под жарким солнцем на нагретой за день крыше Дейдара неизменно мёрзнет от не отпускающего его озноба и прячет руки в карманах. И всякий раз, когда он заходится в мучительном кашле, прижимая пальцы к губам, и на них остаются мельчайшие брызги крови — слишком яркой — Учиха никак не может отвернуться и всё пытается поймать взгляд лихорадочно блестящих глаз. Обито поднимает руки вверх и многочисленные чёрные буквы, символы и линии просвечивают сквозь тонкую белую бумагу. Накладываются друг на друга, перемешиваются, сливаются. Бессмысленное хаотичное месиво. И только ряд из пустых не тронутых карандашом клеточек остаётся неизменным. Неразгаданная загадка, неподобранный ключ, что-то, о чём он ещё не знает. Учиха одним движением принимает вертикальное положение и извлекает из-за уха карандаш. Слепящие отблески закатного солнца скользят по крыше, вспыхивают и сгорают пойманные ими пылинки. Остро заточенный грифель замирает над нетронутой белизной бумаги. Обито зачитывает заданное определение к последнему фрагменту головоломки: — Редкая человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделённой любви. — Ханахаки, — не раздумывая, отзывается Дейдара. Обито считает клеточки, мысленно распределяя в них буквы. Осознание настигает его чуть раньше, чем карандаш выводит последнюю. Он поднимает глаза и щурится на солнечное зарево. Тсукури не смотрит в его сторону. Дейдара смотрит куда-то вдаль, на знакомый до мелочей город. Светлые пряди горят на солнце, так ярко, что больно смотреть. Обито смотрит. — Когда я умру, высадишь на моей могиле маки? — Дейдара оборачивается, отводя глаза от сгорающего снова неба. Его взгляд слишком пронзительный, слишком… чистый. Учихе кажется, он захлёбывается и бесконечно тонет в кристальном роднике пробирающей до костей прохлады. А солнце всё ещё пылает, но уже где-то там — недостижимо высоко. В голове у Обито возникает сразу два вопроса. Молчание затягивается, пока он пытается решить, какой задать первым, а потому он задаёт третий, ответ на который ему и без того отчего-то очевиден. — Она смертельная? — голос его звучит едва ли не равнодушно. — Смертельная, — эхом отзывается Тсукури. И снова молчание. — Почему маки? — наконец, интересуется Обито, складывая самолётик из листочка с разгаданным теперь уже кроссвордом. — Маки быстро отцветают, — отвечает Дейдара так, словно это всё объясняет. Учиха поднимает руку вверх. Порыв ветра вырывает бумажный самолётик из его пальцев и уносит к утопающему в вечернем сумраке городу. Провожая его взглядом, он мельком замечает последнюю пустую клеточку, восьмую по счёту. Дейдара умирает от любви. В буквальном смысле. И сколь нелепо бы то ни звучало, это его — Учиху — внезапно весьма ощутимо задевает. За вереницей дней, вечеров, закатов Обито не сразу замечает, что уже в который раз забывает взять с собой пачку сигарет — неизменную раньше спутницу, ставшую внезапно третьим лишним. С его стороны. А ведь есть ещё незримый лишний со стороны Дейдары. И Обито не может не думать об этом. Этот вечер чуть-чуть холоднее: то ли лето подходит к концу, то ли мысли коченеют, вращаясь по кругу. Учиху всё тянет к краю. Заглянуть в глаза пустоте, чтобы ощутить затихающее биение жизни. Словно он и сам умирает день за днём в ожидании того, когда столь важное будет вырвано из рук. Ожидание невыносимо, бездействие — того хуже. Бессилие отравляет. Учиха взбирается на бортик у края крыши и, раскинув руки в стороны, медленно шагает. Ветер подталкивает его в спину, заставляя опасно покачиваться над краем. Обито закрывает глаза и представляет, как падает вниз. Первым срываясь в пучину, где его тревоги уже не имеют значения. А ветер свистит в ушах, заглушая замкнувшиеся цепью мысли. Так легко дышать, и так невыносимо пусто внутри. Пальцы Дейдары смыкаются на его запястье. Неожиданно горячие, и хватка внезапно сильная. Учиха открывает глаза и встречается с ним взглядом. И впервые видит его напуганным. Действительно напуганным. Дейдара не тянет его на себя, просто держит и смотрит неотрывно. Учиха делает шаг… вперёд. Навстречу. Тсукури делает шаг назад. Инстинктивно, пожалуй. Обито успевает поймать его за руку прежде, чем понимает зачем. Да и понимает ли? Он завороженно рассматривает линии на его ладони. Обито вряд ли помнит и знает значения и трети — никогда не увлекался этим. Но линию жизни узнает всегда. У Дейдары она довольно длинная и тонкая. Учиха проводит по ней пальцем; и когда та обрывается чуть раньше, чем у края ладони, продолжает вести по запястью, словно в попытке продлить. Тсукури вновь заходится в кашле. Приступы всё чаще. Он прижимает к обескровленно бледным губам чуть подрагивающие пальцы. Обито слышит лишь сипение и хрип, а его собственные лёгкие сжимаются в ноющем спазме от нехватки воздуха. Он вдыхает лишь вместе с Тсукури, жадно втягивая вечерний прохладный воздух, и только потом выпускает его пальцы, которые стискивал всё это время. — Если загадать желание первой появившейся на небе звезде, оно сбудется, — невпопад роняет Обито, хоть и сам не знает, верит ли в подобные вещи. — У тебя есть какое-то сокровенное желание? — интересуется Дейдара. — Нет, — отвечает Учиха и сразу понимает, что, похоже, только что соврал. — Вот и у меня нет. Дейдара произносит это так уверенно, что Обито понимает совершенно точно — лжёт. И они, не сговариваясь, поднимают глаза к небу. Вот только за плотным пологом облаков звёзд не видно. — Достаточно, если ты хотя бы будешь меня помнить, — Тсукури ещё смотрит вверх, словно видит что-то кроме серой пелены. — Хотя бы я? — задумчиво переспрашивает Учиха. — Брось, Дейдара, есть ведь ещё множество других людей. Родные, — берётся перечислять он, — друзья, коллеги, любимые... — и замолкает. Снова совсем не думает, что говорит. — Пусть так, — подозрительно легко соглашается Тсукури. — Но маки-то ты мне посадишь? — Посажу, — вздыхает Учиха, внезапно обижаясь на эту снисходительную его улыбку. — Вот же заладил со своими маками... Как может кто-то заставлять его так страдать, угасать день за днём. Как может кто-то такого, как он, не любить? Как его не любить?.. Солнце догорает, расплескав закатное зарево по горизонту. Красной пеленой по выцветающей синеве неба и рыжей каймой по краю облаков, поймавших последние отсветы пожарища. Солнце сгорает, а вечер ещё греется от тлеющих углей затухающего костра заката. Обито выплёскивает остатки содержимого стаканчика в рот и кладёт руку на согнутое колено. Вино приятно согревает изнутри. Какое-то время он просто наблюдает, запрокинув голову, как темнеет небо. Учиха всё пытается поймать момент, когда загорится та самая первая звезда, которой можно загадывать желание. Небо стремительно чернеет, почти сливаясь с землёй. Обито моргает, а когда открывает глаза, звезды уже блестят далёкими искрами. Словно только и ждали момента. Он провожает взглядом истаивающее облако, мутной пеленой маячащее перед глазами, досадливо вздыхает и наклоняется в сторону. Едва ли не падает. Его ухо касается плеча Тсукури, совсем неясным образом оказавшегося так близко. Такого тёплого. Наверное, это ужасно: мёрзнуть изнутри, будучи таким тёплым снаружи. Учиха снова поднимает глаза вверх, только теперь вместо чёрного неба — вьющиеся светлые пряди. «Как отражение солнца. Ещё светит». Обито упирается рукой в шершавый камень и попытается сесть прямо. Голова слегка кружится. Внезапный озноб, заставивший содрогнуться, тут же списывается на ночную прохладу. — Дейдара... — выдыхает в ухо, едва не коснувшись губами. Тсукури оборачивается, устремляя на него чуть усталый взгляд. Не удивлённый вроде бы даже. Какой же? Может, задумчивый? Учихе становится нестерпимо холодно, в безветренный день на согретой солнцем крыше. Как давно он уже на него смотрит? Он тянется, то ли хватая Дейдару за плечи, то ли цепляясь за него. Подаётся вперёд к такому доступному теплу. Тсукури мягко выворачивается из рук, оставляя в них свою куртку до того, как губы Обито касаются краешка его рта. Или всё же после? Учиха замирает, сжимая в руках лёгкую куртку, и приходит в себя, лишь когда мучительный кашель доносится уже с лестницы. Обито тихо смеётся, хотя ему абсолютно не смешно. Он садится ровно и подтягивает колени к груди. От куртки пахнет одеколоном, и она всё ещё остаётся желанно тёплой. Не сильно задумываясь, он утыкается носом в воротник, комкая мягкую ткань в руках. Запах дурманит. «Просто вино в голову ударило». Уютная мысль, отличное объяснение любой глупости. Учиха расстёгивает карман и запускает пальцы внутрь. Его ладонь утопает в чём-то бесконечно мягком и нежном. Открытие столь же неожиданно, сколь внезапно. Лепестки. Сотни мелких, вопреки любой логике свежих, лепестков проскальзывают между его пальцев. Тсукури и цветы. Цветы и... — Дейдара, — тихо выдыхает Обито, прикрыв глаза и запрокидывая голову. Просто роняет его имя в вечерний сумрак. Озноб снова пробирает, кажется, до самых костей. Учиха вдыхает ночную прохладу и, открыв глаза, замирает. И вверх тормашками Тсукури остаётся таким же растрёпанным. И только растерянность в его глазах он наблюдает впервые. Обито не отпускает его запястья ни на лестничной площадке, ни у двери, где возится с ключами, ни потом, наверное, тоже. Наверное. Воспоминания подводят. Яркими вспышками перед глазами, как кадры киноленты. Тонкие запястья, прижатые к простыне. Такие же лодыжки и выпирающие острые ключицы. Рассыпавшиеся по подушке волосы. Светлые, различимые даже в полумраке невыносимо душной комнаты. Прикрытые глаза пронзительно яркие. Нет. Он не видит, просто слишком отчётливо помнит. Объятое дрожью под его пальцами тело. Слишком горячее, чтобы сотрясаться от холода. Срывающееся дыхание, хорошо различимое в тишине. И его пальцы, запутавшиеся в мягких волосах. К утру ещё каждый след, оставленный чужими губами, зубами, ногтями на его коже, до отупления приятно ноет. Сейчас же только длинная царапина где-то под лопаткой продолжает саднить и чесаться. А взгляд всё возвращается раз за разом к такому заметному на бледной коже кровоподтёку. Словно нарочно на виду оставленная отметина. След от зубов. Его зубов. На третьем круге, когда молчание захлёстывает и перетягивает глотку, подобно удавке, Учиха протягивает руку и касается его. — Дейдара... Фраза обрывается на выдохе. И нелепое «прости» теряется на кончике языка. Тонет в скапливающейся под ним слюне. Обито сглатывает. «Я хотел помочь». Бестолковая ложь... Кому и когда, скажи, помогал чужой эгоизм? Тсукури наклоняет голову чуть набок и улыбается. Слишком много понимания в его взгляде. Понимания и спокойствия. Смирение, мать его, это называется. Учиха опускает руку и отворачивается, сжимая пальцы в кулаки, так и не коснувшись непослушных светлых прядей. Обжёгся, не дотронувшись. А ведь Дейдара по-прежнему нестерпимо сильно любит... кого-то, и мысль об этом с каждым днём становится всё невыносимее. Обито всегда разгадывает загадки, они для него почти рутина. Одна мысль всё не даёт покоя: «отчего он сам ещё не давится смертоносными лепестками?» Ответ определённо лежит на поверхности, на виду, на самом заметном месте. Подойди и возьми. Учиха беззвучно шевелит губами, проговаривая про себя описание ханахаки, и спотыкается на слове «неразделённой». Осознание подобно холодному душу — бросает в дрожь. Его любовь взаимна. И есть, и была изначально. Взбегая по лестнице, Обито всё пытается понять, почему всё это время Дейдара молчал. И понимает, что ошибается: Тсукури говорил. Постоянно, то и дело, всякий раз, в каждый из этих дней. В каждом слове, в каждом жесте, в каждом взгляде. Даже в этой бестолковой просьбе о маках, что отцветают чересчур быстро. Просто Учиха и представить не мог, что Дейдара может так сильно любить кого-то вроде него. Его. Сейчас Обито боится лишь не найти его вовсе, но замечает почти сразу. Тсукури сидит, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. Всё те же привычно бледные губы, обычно изогнутые в усталой улыбке, так беспомощно приоткрыты. Словно в мольбе, мольбе о воздухе. Хоть об одном затяжном глотке. И лепестки, какое-то безумное немыслимое просто множество, что вряд ли бы когда-нибудь могло уместиться во рту. Нежно-голубые, мелкие, мягкие… невинные, пожалуй. Как может такая безобидная вещь грозить смертью? Бессмыслица. Несуразица. — А говорил маки, — тонкие и влажные лепестки скользят по пальцам, — мол, отцветают они быстро... — нетронутая нежность, запятнанная кровью. Так грубо. Его же непониманием. «Достаточно, если ты хотя бы будешь меня помнить». Обито теснее прижимает к себе Дейдару, удерживая за тонкие плечи. Он не может не вслушиваться в его впервые за долгое время ничем не затруднённое, пусть и такое слабое, дыхание. Учиха совершено точно знает, стоит лишь тому оборваться, как в глубине его лёгких расцветёт первая невинная в своей смертоносной нежности незабудка.