По семь пятниц на неделе, снова мы в одной постели

Он ушёл. Тихо закрыл за собой дверь и не оборачивался назад. Не потому что торопился. Никаких особых дел у него не было — это была ложь, произнесённая с такой лёгкостью, что он сам почти поверил. Просто лежать рядом с кем-то в тишине утра и не иметь при этом никакой конкретной причины — это было уже слишком. Даже для него. Он шёл по городу без направления. Утро было серым и холодным, прохожих почти не было, и это его устраивало. Думать в присутствии людей всегда раздражало — они слишком громко существовали. Мысли возвращались к вчерашнему вечеру с настойчивостью, которую он находил неуместной.

***

Он нашёл её в баре случайно. Вернее — не совсем случайно, но признавать это не хотелось. Просто оказался в том же районе. Просто зашёл. Просто сел рядом, потому что стул был свободен. Она сидела с тем видом, который он за два года научился читать достаточно хорошо — выпрямленная спина, поднятый подбородок, взгляд в бокал. Ровена МакЛауд в состоянии оскорблённого достоинства выглядела как женщина, готовая уничтожить весь мир, но слишком хорошо воспитанная, чтобы делать это в баре. Он сел рядом. Она велела ему уйти. Он не ушёл. В этом не было ничего нового. Такой у них был порядок вещей — она говорила уходи, он оставался, и в этом молчаливом споре никто не проигрывал, потому что никто по-настоящему и не хотел другого исхода. Люцифер это знал. Подозревал, что она тоже. Пражский некромант. Региональная ведьма. Он хмыкнул тогда, и хмыкнул снова сейчас, на пустой утренней улице. Идиот. Даже он, при всём своём бесконечном высокомерии, не опускался до настолько неточных формулировок. Они пили. Говорили. В какой-то момент перестали колоть друг друга по привычке и просто — разговаривали. Люцифер заметил этот переход, как всегда замечал всё, но ничего не сказал. Некоторые вещи лучше не называть вслух.

***

Музыканты стояли на углу. Трое — гитара, скрипка, что-то ударное, сделанное из того, что нашлось под рукой. Играли что-то старое, европейское, с той расхлябанной точностью, которая бывает только у людей, проживших с музыкой всю жизнь. Ровена замедлила шаг. Люцифер заметил, как что-то изменилось в её лице — совсем немного, почти незаметно. Она смотрела на скрипача. — Умеешь? — спросил он. — Танцевать? — она покосилась на него. — Я жила в семнадцатом веке, дорогой. Я только это и умела. — Тогда в чём проблема. — Проблемы никакой нет, — сказала она с достоинством, и в следующую секунду обернулась к нему, слегка приподняв руку — точным, привычным жестом человека, для которого это действие было когда-то таким же естественным, как дышать. Он мог бы отказаться. Не отказался. Они танцевали прямо на тротуаре — не долго, не особенно красиво с точки зрения случайного прохожего, но с той внутренней точностью движения, которая рождается из взаимного понимания пространства. Она вела так, будто всю жизнь знала, как именно он будет двигаться. Он следовал так, будто это его нисколько не удивляло. Музыканты доиграли. Кто-то из прохожих захлопал. Ровена выпрямилась, убрала руку и посмотрела на него с совершенно невозмутимым видом. — Видишь, — сказала она, — никаких проблем. Люцифер ничего не ответил, лишь кивнул соглашаясь с ней.

***

Цветы были её идеей. Хотя, если честно — а он предпочитал быть честным хотя бы с собой — инициатива была размытой. Они просто проходили мимо городской клумбы, яркой и несколько вызывающей в своей декоративности, и Ровена остановилась с таким видом, будто оценивает. — Хризантемы, — произнесла она задумчиво. — Георгины. О, и анемоны. — Ты собираешься их срезать, — сказал он. — Это общественная собственность. — Это городская клумба. — Именно, — она посмотрела на него. — Я часть города. Следовательно — моя. Логика была сомнительной. Люцифер оценил её по достоинству. — Тебя заметят, — сказал он без особого беспокойства. — Не заметят, — она уже наклонялась к цветам, движения быстрые и уверенные. — А если заметят — ты же рядом. Чем не гарантия безопасности. — Я Дьявол, а не охранное агентство. — Это ты так думаешь. Он стоял и смотрел, как она собирает букет — хризантемы, георгины, анемоны и ещё что-то сиреневое, названия которого он не знал, хотя знал названия большинства вещей на этой планете. Движения были аккуратными. Почти нежными. Она выпрямилась с охапкой цветов в руках и посмотрела на него с торжеством. — Видишь, — сказала она, — никто не заметил. Позади них кто-то возмущённо крикнул. Ровена, не меняя выражения лица, слегка ускорила шаг. Люцифер пошёл рядом. Через минуту они завернули за угол, и она засмеялась — неожиданно, по-настоящему, запрокинув голову. Смеялась она редко так. Он это знал, потому что замечал.

***

Вот именно это его и беспокоило. Люцифер остановился посреди тротуара. Какой-то человек налетел на него сзади, раздражённо выругался и обошёл стороной. Люцифер не обратил внимания. Он замечал. Не просто наблюдал — как он наблюдал за людьми, за демонами, за всем движущимся и дышащим на этой планете с тем холодным профессиональным интересом, с которым изучают насекомых под стеклом. Нет. Он замечал — то, как она смеётся, то, как она пьёт, то, как держит бокал, то, что скрипач на углу заставил что-то дрогнуть в её лице. Это было неправильно. Он существовал дольше, чем существовало само понятие времени. Он видел, как возникали и рассыпались в пыль цивилизации. Он не нуждался ни в ком и ни в чём — это была не поза, не броня, это была просто констатация факта, такая же точная, как законы физики. И тем не менее. Он попытался вспомнить, когда именно это началось. Когда их встречи перестали заканчиваться болью — его или её, не важно. Когда исчезло это привычное желание причинить вред просто потому, что так было принято между ними, потому что именно так выглядело их взаимодействие со стороны. Убийства. Пытки. Взаимные унижения с той изощрённостью, на которую способны только очень старые и очень умные существа. Теперь — нет. Теперь они сидели в барах и обсуждали некромантов из Праги. Смотрели чудовищные мелодрамы и препарировали их с академической точностью. Танцевали на тротуаре под уличных музыкантов. Воровали цветы с городских клумб. Люцифер стоял на утренней улице и смотрел перед собой. Нуждаться. Само слово было неприятным. Оно предполагало недостаточность — дыру в том месте, где должна быть целостность. Оно предполагало зависимость от чего-то внешнего, от чьего-то присутствия или отсутствия. Это было состояние людей, слабых существ с коротким веком и ещё более коротким списком причин, по которым их жизнь имела смысл. Не его. Не его. Он повторил это про себя с той твёрдостью, которую обычно приберегал для ситуаций, требующих окончательных решений. Помогло не особенно. Потому что прямо сейчас, на этой серой утренней улице, он думал о том, как она смеялась за тем углом с охапкой ворованных цветов в руках. И где-то на краю сознания крутилось то, что она сказала перед его уходом — спокойно, небрежно, не поднимая глаз: В следующий раз принесёшь свой. В следующий раз. Он сказал посмотрим и ушёл. Потому что так было правильно. Потому что иначе пришлось бы признавать то, что он пока не собирался признавать. Люцифер снова пошёл вперёд — без направления, без цели, просто потому что движение было лучше, чем стояние на месте с мыслями, которые не имели привычки вести себя прилично.

***

В это же время, в доме с незакрытыми шторами, Ровена ставила чайник. Она вышла на кухню в халате, щурясь от серого утреннего света, и почти прошла мимо подоконника — но остановилась. На подоконнике стоял букет. Хризантемы. Георгины. Анемоны. И что-то сиреневое, названия которого она не знала. Ровена смотрела на него несколько секунд. Потом медленно опустилась на стул, подперла подбородок рукой и уставилась на цветы с выражением человека, которому только что сообщили что-то, что он, в общем-то, уже знал — но предпочитал не формулировать вслух. Чайник закипел. Она не пошевелилась. Легкая улыбка появилась на задумчивом лице, которую сложно было контролировать.