Я тебя спасу...

Потеряно всё. Всё, что было ему некогда дорого, начиная от Кадзуторы и заканчивая его честью и самоуважением. Прошло уже, кажется, два часа? Такемичи не помнил, да и не считал вовсе. Глаза предательски болели, а слёзы продолжали скатываться по щекам, оставляя едва заметные следы. Хотелось кричать так сильно, чтобы стены начали трещать, но сил не было. А вслед за тлеющими силами поспешило и желание жить. Кадзутора был не просто его сожителем. За это пусть и короткое время, для Такемичи он стал как младший брат. Он так сильно хотел избавить его от проблем в семье, но в итоге сделал лишь хуже. Как и всегда. Случившееся сильно ударило по Такемичи, он ещё долго сидел у прихожей в неверии. Перед ним продолжали мелькать призрачные силуэты обезумевшей женщины-матери и заплаканного Кадзуторы. Он чувствовал себя ничтожным, жалким. Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а пеплом от сгоревших надежд. В голове крутилась одна мысль: «Я не смог. Я снова не смог». Это было хуже любой драки, хуже любого предательства. Это было осознание собственной беспомощности, которое разъедало изнутри, оставляя лишь пустоту. Он поднял голову и в тусклом свете солнца из зашторенного окна увидел отражение в зеркале — бледное, измождённое лицо с потухшими глазами, в которых отражалась вся боль мира. Это был уже не тот Такемичи, который когда-то верил в лучшее, в возможность изменить всё к лучшему. Этот Такемичи был сломлен. И самое страшное — он не видел пути назад, не видел света в конце этого бесконечного тоннеля отчаяния. В груди изнывало как никогда, но сознание пустовало. Его тело до сих пор не понимало, как себя вести: то его трясло, то кидало навзрыд. Такемичи был настолько дезориентирован, что и не заметил, как котёнок, его единственная память о Кадзуторе, ластился в попытке, как ему показалось, успокоить потерянного хозяина. Такемичи удалось отвлечься на какое-то мгновение. Он аккуратно протянул трясущиеся руки к комочку шерсти и притянул к себе, заключая в объятия. Ханагаки принюхался к шёрстке и почувствовал знакомый запах. Плечи затряслись с новой силой, а руки едва ощутимо сжали тушку котейки. Не сильно, но этого хватило, чтобы тигрёнок пустил коготки в свободный край футболки. Глаза щипало, но плакать было нечем. Оставалось лишь надрывно хрипеть, осознавая произошедшее. Тихий, жалобный писк вырвался из горла, когда реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он больше не увидит Кадзутору. Эта мысль, словно ледяной клинок, пронзила его насквозь, заставляя сердце сжиматься в невыносимой агонии. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится, как почва уходит из-под ног, оставляя лишь бездонную пропасть отчаяния. Котёнок, почувствовав перемену в настроении хозяина, затих, прижавшись к его груди, словно пытаясь разделить его боль. Его маленькое сердечко билось в унисон с Такемичи, и в этом единении было что-то утешительное, что-то, что не давало ему окончательно раствориться в горе. Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти последние мгновения, проведённые с Кадзуторой, его улыбку во время игр с Тигрёнком, его смех, его тепло. Но образы ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь горькое послевкусие утраты. Хотелось сдаться, опустить руки в самом начале, когда он ещё даже не приступил к действительно нужным, важным вещам. Такемичи часто думал: «Почему именно я? Что такого я мог сделать, чтобы судьба — уж эдакая злодейка — дала мне эту силу?» Если бы кто-то другой получил это, возможно, подумал бы, что это дар божий, но Такемичи мог бы поспорить. Ещё как поспорить! Это не дар, нет, ни в коем случае. Это самое, что ни на есть, ужасное проклятие, причём с долгосрочной перспективой и без психологической защиты. Ох, как же ему этого не хватает! Но кто он такой, чтобы просить это? Он всего лишь обычный парень, затянутый в водоворот событий, — с того самого дня в метро, — которые казались ему совершенно неподвластными. Каждый раз, когда он видел, как его друзья страдают, как их жизни рушатся, его сердце сжималось от бессилия. Он хотел кричать, бороться, но слова застревали в горле, а руки не слушались. Ему казалось, что он обречён вечно наблюдать за чужой болью, не имея возможности ничего изменить. Эта мысль терзала его, лишая сна и покоя. Он мечтал проснуться однажды и обнаружить, что всё это был лишь кошмар, но реальность всегда возвращала его к суровой правде. Иногда он завидовал тем, кто жил обычной жизнью, не обременённой такими тяжкими испытаниями. Они могли смеяться, радоваться мелочам, не задумываясь о завтрашнем дне. А он? Он был вынужден нести на своих плечах груз ответственности, который казался неподъёмным. Ханагаки пришёл в себя от поглощающих его мыслей, когда тигрёнок выскочил из рук, оставляя большую царапину на правой кисти. Больно не было, по крайней мере руке. Глубокие синие глаза смотрели на краснеющую линию, из которой просачивались крапинки крови. Завораживающее зрелище, особенно для человека, который видит кровь чаще, чем своё отражение в зеркале. Ханагаки усмехнулся, чувствуя, как странное спокойствие начинает вытеснять тревогу. Эта царапина, казалось, была не просто раной, а своего рода печатью, напоминанием о том, что даже в самых мрачных моментах жизни может появиться что-то неожиданное и… живое. Он совсем не злился на котёнка, скорее всего, он сам виноват: сильно сжал в порыве или сделал неприятно чем-то другим. Глубоко вздохнув, парень запрокинул голову, ловя лицом порядком отросшую чёлку. По телу прошли мурашки, когда снаружи послышались приглушённые шаги. Ханагаки с аккуратностью направил глаза к входной двери, которая подозрительно заскрипела. Шиничиро. Такемичи не удивился, лишь смотрел на силуэт младшего и пытался не выдать своей внутренней горечи. И, судя по выражению лица Сано, выходило пиздец как хуёво. Ну, в принципе, ожидаемо. Такемичи не умел врать, а особенно скрывать что-либо. Хотелось сказать, заверить, что всё в порядке, как и всегда, но Ханагаки не успел и рта открыть, как по щеке покатилась слеза, потом ещё и ещё. Шиничиро не растерялся и сел подле старшего, вытирая крупинки непрекращающихся слёз. Такемичи был на грани нервного срыва, он был готов смеяться над собой, своей наивностью и глупостью. Сано молчал, за него говорили глаза: печальные, носящие в себе надежду и такие успокаивающие чёрные омуты. Он вытер ещё одну слезу и обнял Такемичи так крепко, как только мог, и Ханакаги понесло. Он вцепился в спину Сано, уткнулся ему в плечо и начал выплакивать остатки, которых до этого почему-то не находилось. Такемичи не был уверен, что с ним происходит, но с уверенностью мог сказать, что плакать при ком-то у него уже вошло в привычку. Это навевает воспоминания о Хинате. Но сейчас, в объятиях Шиничиро, эти воспоминания не были такими болезненными. Они были скорее тихим эхом прошлого, которое больше не могло причинить ему вреда. Он чувствовал тепло, исходящее от Сано, его ровное дыхание, и это было именно то, что ему было нужно. Впервые за эти долгие недели Такемичи почувствовал себя в безопасности, словно все его страхи и тревоги растворялись в этом простом, но таком важном жесте. Он не знал, сколько времени они так просидели, но когда он наконец отстранился, мир вокруг казался немного светлее, а груз на сердце стал ощутимо легче. Так Такемичи думал, пока не начались закономерные кошмары. Его собственный дом напоминал о когда-то живущем комочке его счастья — Кадзуторе, заставляя сердце сжиматься. Кошмары — безжалостное напоминание о его никчёмности. Каждый раз, когда Ханагаки закрывал глаза, перед ним разворачивалась одна и та же картина: умоляющие глаза Кадзуторы, смотрящие ему в душу, и его собственное бессилие, сковавшее конечности. Эти видения были не просто снами, а жестоким зеркалом, отражающим всю глубину его провалов, всю тяжесть невыполненных обещаний, пускай никогда и не сказанных вслух. Вторым толчком стала паническая атака. Такемичи был почти уверен, что это первый срыв в этой версии, если бы не вспомнил слова Момои. К сожалению. С каждым днём ему становилось всё хуже и хуже. Шиничиро не раз хотел отвести Ханагаки в больницу, но тот противился и говорил уже заученную фразу: «Я в порядке». И после очередного такого разговора Шиничиро таки сорвался. — Нихуя ты не в порядке! — крикнул он, его голос дрожал от смеси гнева и отчаяния. — Ты еле дышишь, Такемичи! Глаза у тебя как у дохлой рыбы, а руки трясутся так, что ты даже чашку не можешь удержать. Ты думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, как ты себя убиваешь?! Такемичи вздрогнул, отшатнувшись от резкости парня. Он никогда не слышал, чтобы Шиничиро говорил так громко и так… искренне. В его глазах, обычно полных озорства и доброты, сейчас плескалась настоящая боль. — Я… я просто устал, — прошептал Такемичи, пытаясь собраться с мыслями, но слова путались, как нитки. — Устал? — Шиничиро подошёл ближе, его взгляд стал мягче, но настойчивость никуда не делась. — Устал от чего, Такемичи? От жизни? От того, что всё идёт не так, как ты хочешь? Я знаю, что ты переживаешь. Я вижу. Но ты не можешь просто закрыться в себе и ждать, пока сдохнешь! Он положил руку на плечо Такемичи, но тот отпрянул и поднял раздражённый взгляд. — Да что ты? Ты думаешь, всё так легко и просто?! — сорвался в ответ Такемичи и подорвался с кухонного стула. — Ты думаешь, я хочу так страдать?! — в голосе Такемичи прозвучала надломленная нотка, смешанная с горькой обидой. — Думаешь, мне нравится это?.. Он отвернулся, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его плечи мелко дрожали, но он изо всех сил старался не дать слезам вырваться наружу. Но сил держать всё в себе уже не было, Такемичи упал обратно на свой стул и отчаянно склонился над своими коленями. — Я не хочу быть обузой, — прошептал он, его голос едва слышно. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я просто… хочу, чтобы это закончилось. Шиничиро смотрел на него, и гнев в его глазах сменился глубокой, всепоглощающей болью. И она наконец увидела не просто слабость, а отчаяние, которое разъедало его изнутри. — Такемичи… — начал Шиничиро, его голос стал тише, мягче, но не менее настойчивым. — Ты не обуза. Ты мой… самый дорогой человек. И я не могу просто стоять и смотреть, как ты себя уничтожаешь. Мы найдём выход. Вместе. Ханагаки очень хотел верить в слова Шиничиро, но было уже поздно, он принял решение. Такемичи покачал головой и отпрянул от очередной попытки утешить, прошептав глухое: «Прости». Шиничиро замер, его глаза расширились от непонимания и боли. Он видел в них отражение собственной беспомощности, когда пытался удержать возлюбленного, когда тот уходил в себя, закрываясь от мира. Но сейчас это было другое. Это было окончательное, безвозвратное прощание. — Такемичи, куда ты? — голос Шиничиро дрогнул, в нем прозвучала нотка отчаяния, которую он так старательно пытался скрыть. Он сделал шаг вперед, протягивая руку, но остановился, чувствуя, как между ними вырастает невидимая стена. — Я… я не могу больше, — прошептал Такемичи, его взгляд скользнул по лицу Шиничиро, задерживаясь на мгновение на его добрых, но сейчас таких печальных глазах. — Это… это слишком тяжело. Я не справляюсь. Он отвернулся, не в силах вынести тяжесть взгляда Шиничиро, который, казалось, проникал в самую душу. Каждый его вздох был наполнен горечью и чувством вины, которое он нёс в себе так же долго, как и сам Такемичи. — Но… я ещё столько всего не успел тебе сказать, — проговорил Шиничиро, его голос стал едва слышным. — Пожалуйста, Такемичи. Такемичи очередной раз сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он знал, что причиняет боль, но другого пути не видел. Этот путь, каким бы тёмным он ни казался, был единственным, который он мог пройти в одиночку. — Прости, — повторил он, и в этом слове было всё: и сожаление, и усталость, и окончательное решение. Он сделал ещё один шаг назад, затем ещё один, пока не оказался у двери. Не оборачиваясь, он открыл её и вышел в ночь, оставив позади свет и тепло, и человека, который любил его больше всего на свете. Он ушёл. Сано хотел и пытался его понять, но что-то внутри не могло смириться и нарочито сдавливало в груди. Было обидно: он хотел помочь, но Ханагаки её не принимал, наоборот, ещё больше отдалялся от любимого человека. А любимого ли? Сано задумывался не раз на эту тему, и каждый раз заканчивался с крупицами слёз на глазах. Он сомневался и искал проблему в самом себе. Шиничиро понимал, что это глупо и он здесь ни при чём. Но поведение Ханагаки всё равно подрывало Сано. Он чувствовал себя беспомощным, словно наблюдатель чужой драмы, в которой ему не суждено сыграть главную роль. Каждый день приносил новые вопросы, на которые не находилось ответов, лишь усиливая чувство тревоги. Казалось, между ними выросла невидимая стена, сотканная из недомолвок и невысказанных обид, и Шиничиро не знал, как её разрушить. Он видел, как Такемичи страдает, как его глаза теряют прежний блеск, и это ранило его сильнее всего. Хотелось кричать, требовать объяснений, но он сдерживался, понимая, что любое давление лишь усугубит ситуацию. Оставалось лишь ждать, надеясь, что время и терпение смогут залечить раны и вернуть им прежнюю близость. Но Шиничиро не любил ждать.