Лебединая песня острова

Я не могу вспомнить, как долго я сидел в благоговейном трепете от рассказа Эдварда. Почему-то, несмотря на знакомство с этими паровозами через сотни историй, рассказанных на протяжении десятков десятилетий, это чувство никогда не достигало такого удивления и благоговения. Это был паровоз, который совершал невероятные поступки, и чья храбрость и самоотверженность превзошли самые мои высокие ожидания. Я так и сказал Эдварду, но годы одиночества не ослабили его смирения. — Я просто делал то, что нужно было делать. Я не собирался быть большим или храбрым. — Я знаю, — кивнул я, — но именно это и делает тебя лучшим из всех. Темнота снаружи окутала остров. Было поздно, возможно, уже перевалило за полночь. Но беседа и не думала угасать. — Ваши лучшие качества мало что значат, когда, в конце концов, наступает экзистенциальный кризис, — вздохнул Эдвард. — В итоге, песок времени иссякнет для всех. — Ты говоришь о последних днях железной дороги? — Именно. Это тоже были страшные времена. — Я слышал, что происходило всякое, — сказал я, — но не нашёл никого, кто мог бы собрать все это воедино. — Это потому, что мы видели или слышали только о проблемах, связанных с железной дорогой, — объяснил Эдвард. — О человеческих проблемах слышали только мимоходом, когда кто-то что-то невзначай уронит в непосредственной близости от своего паровоза. Я могу по-настоящему вспомнить лишь то, что происходило на рельсах, — он снова вздохнул. — Или, по крайней мере, на тех путях, по которым я еще бегал. — Ты мог бы рассказать мне своё видение? Я помассировал ногу. Её покалывало словно иголками и булавками. Я ведь не вставал уже несколько часов. — Первые намёки на то, что что-то не так, появились, когда некоторые предприятия стали закрываться. "Финансовые трудности" — вот всё, что мы слышали. Затем появились ужасающие новости, в которых сообщалось о том, что паровые и дизельные локомотивы вредят окружающей среде. Гордон и Джеймс возражали, что их окраска и поездки лишь улучшают колорит острова. Кто-то из пассажиров подслушал и сообщил в газеты, чем только усугубили ситуацию. Сэр Топхэм Хэтт предупредил нас, чтобы мы помалкивали, сказав, что он всё уладит. Но группа выступила против железной дороги, вынудив его пойти на компромисс. Он перевёл меня из Тидмутского депо в Уэллсворт, чтобы я обслуживал только свою ветку. БоКо доставили для работы на главной магистрали, и, судя по тому, что я слышал и видел на развязках, там работали почти исключительно дизели. Паровозы ограничивались ветками и маневровым парком, или, если повезёт, то большим паровозам поручали "особые" пассажирские поезда на главной линии. Пассажиры поговаривали о линиях "наследия" и о главной железной дороге. И нас, наконец-то, вытеснили в пользу дизелей. Эдвард прикрыл глаза, обдумывая те события. — Я считаю, что потеснив нас, и меня в первую очередь, сэр Топхэм действительно спас нас от худшей участи. Ему все ещё было не все равно, но современность настигла нас. — У него было слишком много паровозов, чтобы загнать их всех на ветки, — заметил я. — Что он сделал с большинством из них? — Кого-то продал, — Эдвард задумчиво наморщил лоб. — Я думаю, на некоторых линиях были ротации. Знаю, что так было на Маленьком Вестерне. Таким образом, он мог бы сохранить больше паровозов, но при условии, что они будут работать реже. Нехватка экипажей не помогла. Я кивнул, вспомнив записки, которые видел в Крованс-Гейт. — Но что-то было не так, — продолжал Эдвард, — с островом. Лето стало суше. Пожаров стало больше. Зимние бури стали более мощными и почти не прекращались. На прибрежных ветках случалось все больше наводнений. Стали все время ломаться мосты и причалы в гаванях. Все было так, словно рушилось что-то важное вокруг нас. То, как он это сказал, прозвучало знакомо. Мистер Кондуктор сказал, что Вселенная рухнет. В самом деле, климат менялся, но возможно, мистер Кондуктор гораздо острее осознавал эту проблему. — Это не только здесь, — сказал я Эдварду, — Это случилось во всём мире. Каждому пришлось изменить образ жизни. Вот почему и железная дорога должна была измениться. — Я понимаю необходимость перемен, — вздохнул Эдвард. — Я понимаю. Остановить это не легче, чем лавину. Я думаю, Содор так долго тянул с этим, что все перемены и стали такой лавиной. История человечества, я держал эту мысль при себе. — После всех этих новшеств, все пошло под откос, — продолжал Эдвард. — Изменений было недостаточно. Железная дорога пошла ко дну. Не хватало туристов, не хватало рабочих. А для полезного паровоза даже выйти из депо на работу стало лотереей. — Я слышал, что некоторые паровозы были уничтожены, — я поёжился под одеждой. — До меня тоже долетели подобные слухи, — сказал Эдвард, — хотя, я не знаю, о ком именно. Когда Брендам ушёл в море, моя ветка закрылась одной из первых. Боюсь, я тоже пропустил то, что произошло в последние дни Содора. — Сэр Топхэм пытался продать локомотивы, чтобы спасти их от металлолома, — я потёр лоб. — Почему он не выставил на продажу тебя? — Я не знаю, — задумчиво произнес Эдвард, а затем улыбнулся. — Но, думаю, когда ты так же стар, как я, тебе просто некуда идти. Я свою жизнь прожил. Я сидел молча. Это был отличный пересказ того, что я слышал раньше, с некоторыми дополнениями и подробностями соединяющими реперные точки. Но все равно, в последние дни ничего не сходилось. Эдвард взглянул на меня сверху. — Что вы собираетесь делать завтра? У вас есть план, как выбраться с острова? Я моргнул. Я был так поглощён разгадыванием головоломки, что совершенно позабыл о своём желании сбежать. — Я… Я больше не был уверен. Эдвард снова возбудил во мне любопытство. — Я действительно хотел уйти этим утром, но… — Но? — он ждал. — Я не знаю. Возможно, меня слишком потрясли события этого дня. — Нужно быть храбрым, чтобы приехать на этот остров спустя столько лет, — он смотрел на меня, как наставник на гордого ученика. — То, что вы зашли так далеко и открыли для себя так много, — это то, о чём нельзя забывать среди тягот, которые на вас свалились. Если это так давит на вас сейчас, не станет ли вам ещё тяжелее, когда вы уедете отсюда раньше времени? Я думал. Он вытащил эту нить из моей головы, безошибочно прочитав мысли. — Вам не нужно быть храбрецом, чтобы найти ответы, за которыми вы пришли, — ухмыльнулся Эдвард. — Вам просто нужно делать то, что, по вашему мнению, делать необходимо. — Да, — тихо согласился я сам с собой. В этот момент я точно вспомнил, что я здесь делал. Я ещё не закончил.

***

Птичье пение ворвалось в мои ушные каналы, я открыл усталые глаза и увидел, как утренний свет, пробиваясь сквозь трещины, скользит по доскам дверей депо. Немилосердно болела спина, я сел и тут же пригнулся, чуть не стукнувшись головой о буферную балку Эдварда. Потянувшись, я встал и шагнул к дверному проёму. Снаружи было типичное яркое, солнечное утро на острове Содор. Стояла тишина, если не считать мелодичных птиц и легчайшего ветерка, ласкающего зелень во дворе. Я чувствовал себя как-то иначе. Помолодевшим, что ли. Готовым выйти и исследовать, собирая воедино последние дни Содора. Я найду способ покинуть остров, но только после того, как моя миссия будет завершена. Я стал собираться, но неизбежный грохот балласта разбудил Эдварда. После мощного зевка, он открыл глаза и уставился на меня, застывшего посреди движения. — Прости, я разбудил тебя? — Вообще-то, я слушал птиц, — он снова закрыл глаза. — Если постоять и послушать достаточно долго, можно выучить их мелодии и утренние разговоры. И даже кто с кем говорит. — Вот это да, — моргнул я. Взаимопонимание и связь Эдварда с Содором были гораздо глубже, чем я когда-либо мог себе представить. Быть отрезанным от всего этого и все ещё распутывать такие хитросплетения и детали окружающего мира. Это внушало благоговейный трепет. Я сомневаюсь, что кто-нибудь здесь сможет испытать это чувство снова. — Ну, почти все собрано, — я застегнул сумку. — Теперь я могу оставить тебя в покое. — Спасибо, — улыбнулся Эдвард. — Я был очень рад вашей компании. — А я — твоей, — улыбнулся я в ответ, отпечатывая его в своей памяти, так глубоко, насколько это возможно. Что-то глупое, детское порывалась шагнуть вперёд и обнять его. Я не знал, что это было: благодарность? Признательность? Преклонение? Должно быть, я простоял так слишком долго. Его бровь недоуменно приподнялась. — Здесь есть что-нибудь, более захватывающее, чем там, снаружи, не так ли? — Ох, — сообразил я, — не то, чтобы захватывающее… но более значимое — возможно. — Я знаю, что для вас, читателей, я был первым паровозом, описанным на бумаге, — расшифровал мои мысли Эдвард. — Но на самом деле, я всего лишь ещё один пожилой паровозик. Во мне нет ничего особенного. — Для нас ты особенный, — слова дались слишком легко. — И всегда таким будешь. Я повернулся к двери, чувствуя, что сейчас — самое время. — До свидания, дорогой наш Эдвард. Прикрывая за собой дверь, я заметил огонёк в глазах паровоза. Дверь захлопнулась, и я уже никогда не узнаю, был ли это солнечный зайчик, запрыгнувший со двора, или слеза гордости. *** Если верить карте, дальше по линии находился Содорский подвесной мост. Учитывая репутацию разваливающейся махины, которую он получил в сериале, я не слишком надеялся, что он окажется проходимым. Выйдя из Уэллсворта, я решил двигаться на юг, чтобы потом по ухабистой западной дороге добраться до следующей станции – Кросби. В пути я снова не мог не думать о Кэролайн. Если бы я только знал, что надвигается буря с наводнением, я бы ни за что не рискнул ею. Но дар предвидения был за пределами моих способностей, и я не мог винить себя за это. Я также не знал наперед, где её можно было бы оставить. С каждым шагом чувство вины потихоньку рассеивалось, уступая место некоему внутреннему трауру. Ростки дикого гороха давали возможность подкрепиться в пути, как и дикие помидоры, которые теперь могут расти без теплицы. Погода на Содоре, ставшая гораздо теплее, чем раньше, способствовала возникновению такого сильного шторма. Кросби возник в поле зрения, когда я пересекал автомобильный мост. Проходя мимо, я на мгновение задержался, чтобы осмотреть станционный парк. Подъездные пути были, в основном, пустынны, за исключением нескольких ржавеющих кузовов, некогда бывших четырехколёсными вагонами. В конце дальнего запасного пути я увидел заколоченную парикмахерскую, и по моему лицу разлилась улыбка. Глянув на время, я двинулся дальше по городу. Если я сохраню темп, то к концу дня попаду в Кнэпфорд. Я шёл через город Кросби, направляясь на запад. У следующего перекрёстка я свернул влево. Передо мной раскинулась равнина, широкая и плоская, по правую руку переходящая в заболоченную трясину. Деревьев не было, а оставшиеся после бури мелкие озерца были утыканы тростником. Болота высохли, растрескались, кое-где обнажилась пузырчатая почва. Я миновал пару коттеджей, обступивших пустую дорогу. Вскоре я добрался до ещё одного разъезда и ещё одного ужасающего ориентира. Ускорив шаг, я сосредоточился на том, в чём узнал останки ветряной мельницы. Ветряная Мельница. Она была первым зданием Содора, которое видел по телевидению весь мир. Легенда телешоу, образ на века. Ветряная мельница с белоснежными парусами когда-то возвышалась над болотом и главным участком знаменитой железнодорожной ветки Томаса. Она была увековечена в культуре, но не в реальности. Паруса упали, разлетевшись на куски среди тростника. Башня превратилась почти в ничто. От деревянного каркаса осталось всего несколько стоек, но кирпичное основание все ещё стояло — по его стенам вился плющ. Дверные и оконные рамы прогнили, и можно было заглянуть внутрь. Чувство вооодушевления, о котором я почти забыл после недавних неудач, отозвалось дрожью во всём теле. Но оно тут же утихло, как только я осознал настоящую правду. И ветка, и, вероятно, сам Томас исчезли. Больше их никто никогда не увидит.