Лебединая песня острова

Каким бы удивительными ни было открытие ветряной мельницы, оно не дало ничего. Я исследовал её сверху до низу за считанные минуты. Деревянные лестницы сгнили, обломки дерева и камня захламляли внешнюю сторону крыши. Еще несколько десятилетий – и никакой мельницы даже видно не будет. Продолжая свой путь в Кнэпфорд, я размышлял о судьбе синего танк-паровозика номер один. Если бы его отправили на слом, то поднялся бы шум не только на Содоре, но и по всему миру. Если бы его продали в заповедник, я бы об этом услышал. Возможно, его спрятали где-нибудь на Содоре, и я предполагал, что депо в Тидмуте было бы самым безопасным местом для его последнего пристанища. Знаки невероятной жизни знаменитого танк-паровоза продолжали возникать повсюду. Я подошёл к остаткам железнодорожного переезда. Берти, должно быть, не раз проклял его во время знаменитых гонок по ветке Ффаркуар. Я беспрепятственно пересёк рельсы (поскольку, ворота рухнули), и по левую руку, вдалеке впервые увидел очертания Кнэпфорда. Вскоре пригород уступил место новым, более архитектурным формам. Пустые здания жались друг к другу. Здесь было гораздо больше разнообразия, чем где-либо ещё, за исключением, может быть, Викарстауна. Через город (город?) пролегало больше одной линии, и там были дома, магазины, церкви, гаражи и автостоянки. Частично рухнувший шпиль церкви из красного кирпича поднимался мне навстречу на фоне горизонта. Я пошёл по дороге на запад и дошёл до перекрёстка, где ветка Томаса пересекалась с главной магистралью. Автобусная остановка была именно там, куда указывала карта. Сквозь мельчайшие трещинки и щели в асфальте пробивались сорняки, а я направился к гаражам. Ни один из них не был заперт. Беглый осмотр не обнаружил внутри ни одного автобуса. Берти нигде не было. Перейдя основную линию, я шагнул через разрушенный забор и пошел по рельсам вверх к месту, где должна быть станция. Все выглядело так, как я привык... … вот, почему вы должны понять мое потрясение, когда я не обнаружил никакой большой станции. Подпорная стена по правую сторону вела к повороту магистрали вправо, который, как я предполагал, приведет меня именно туда. Но – нет. Все, что там было – это небольшая станция с двумя платформами, как в "Железнодорожной Серии". Ни маневрового парка, ни арочных стеклянных крыш, ни площади со статуей льва. Кнэпфорд, одно из самых узнаваемых мест в телешоу, оказался ложью. Какой бы ветер ни поднял мои паруса, когда я нашёл ветряную мельницу, он тут же стих. Я надеялся найти офис Толстого Инспектора, чтобы отыскать там больше материалов и подсказок. И ещё несколько персонажей могли сохраниться в убежищах на сортировочной. Но, несмотря на широкие улицы и крупную промышленную зону, Кнэпфорд казался не важнее Кросби, Уэллсворта или Кронка. Я поднялся на островную платформу. Бросив сумку, я сел перекусить и собраться с мыслями. В этом был некоторый смысл. В книгах самой крупной станцией всегда был Тидмут. Кнэпфордская гавань также дала бы городу вторую станцию, несколько маневровых путей и складских помещений. Так что, в обширной станции, достойной мегаполиса, не было необходимости. Быстрый просмотр карты показал, что Тидмут находится всего в паре миль отсюда. Двигаясь дальше, я решил сделать его на сегодня конечным пунктом назначения. Пурпурные и оранжевые краски акварелью кружились над моей головой, когда я приблизился к Тидмуту. Вот ЭТО и была большая станция в конце магистрали. Она была монументальные всех предыдущих станций (не считая Викарстауна) и напоминала мне книжные иллюстрации, которые, по совпадению, имеют много общего с телевизионной версией Кнэпфорда. Три тройных ряда рельсов проходили под куполообразными стеклянными крышами с темно-зелеными стальными рамами. Триплет центрального пути служил конечной станцией, а внешние триплеты проходили через станцию дальше. Я пришел к выводу, что один из них вёл в сторону Маленького Вестерна, в то время, как другой, вероятно, шёл к маневровому парку. Когда я поднялся по крайнему правому пандусу платформы, стало очевидно, что на полу теперь больше стекла, чем наверху. Сами навесы без стёкол частично обрушились под разными углами, средние и левые - почти полностью. Это создавало впечатление нарочитой фотографии. Камни, ветки и прочий мусор сдувало или сбрасывало сюда ураганами на протяжении многих лет. Повернувшись к множеству дверных проемов главного здания вокзала, я стал искать, где бы переночевать. Здесь было так много всего, что можно исследовать, но сперва надо было отдохнуть.

***

Следующим утром станцию буквально затопило солнечным светом. Потянувшись и зевнув, я поднялся на ноги и приготовился обследовать пустынный город. Названия магазинов и вывески в разных частях станции читались гораздо легче, чем накануне вечером. Особо привлекла мое внимание вывеска, на которой значилось именно то, на что я надеялся.

«Офис инспектора»

Бросив все свои вещи, я бегом помчался через станцию к двери с такими же словами. Заперто. Я сильно сомневался, хватит ли мне смекалки проникнуть в офис сэра Топхэма Хэтта. Как и Сейлор Джон, я тоже искал разные сокровища. Но у меня не было динамита, и я был не из тех, кто наносит чрезмерный материальный ущерб. Хотя замок и был "заперт", он довольно легко распался на части – стоило хорошенько встряхнуть и нажать. Скрепляющие его болты и винты проржавели до основания. Дверь распахнулась, и я шагнул в реальную фантазию. На столе стоял телефон, выдерживая самую долгую паузу из всех, что кто-либо когда-либо, наверное, выдерживал. Но меня это определённо не волновало. Вешалка для шляп стояла пустая, на ней не было цилиндров. На некоторых деревянных стеновых панелях было больше мокрых пятен, чем сухих. В воздухе витал слабый запах плесени. Я уставился на стул, спинка и сидение которого, были обтянуты растрескавшейся и облезлой темно-синей кожей. Я мог представить себе сидящего там большого человека, составляющего расписания, перестраивающего поезда и проклинающего телефонный звонок, сообщивший о происшествии. Это место было священным. Часть меня не хотела его тревожить. Но я пришёл за ответами. Порывшись в каких-то ящиках, я нашел книгу в твердом переплете с надписью "Рабочий дневник". Когда закрылась железная дорога, дневник стал бесполезен. "Вот, почему он его оставил", – сказал я сам себе. Вытащив его с осторожностью человека, имеющего дело с историческим, божественным текстом, я открыл его примерно на второй трети. Страница, на которую я попал, содержала список справочных номеров и номеров покупок: "АЕ / 01967/0 – четыре 15-дюймовых паровоза (проданы)" "SR / 01011/0 – Single 2'3' 'Hunslet' (продан, потерян в пути, возвращён)" "FR / 01961/0 – Single Unit класса 101 'D1' (продан) "Это уже слишком" Последние слова задели за живое. Что бы ни происходило, по какой бы причине это ни происходило, ответственный человек не мог скрыть это от официальных страниц. Я проверил дату. 13 июня 2021 года. Я перелистнул вперёд, к последней записи. "Больше нет смысла разграничивать работу и личные воспоминания. Всю мою жизнь они были единым целым, как бы я ни старался. То, что наследие Хэттов рухнуло под моим руководством, непростительно. Говорить о том, какой душевный удар нанесло мне это обстоятельство - далеко от того, что я чувствую на самом деле. Железнодорожные линии снаружи, по всему острову, живые. Это – истинные нервы моего существа, это то, что вызывает во мне трепет воодушевления. Они теряют свой пульс, умолкают, превращаются в ничто. Без них - я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова испытывать чувства. Я не знаю, как буду жить – без них. Продажа этих паровозов, или их "перепрофилирование" (круглое пятно, когда-то смочившее страницу, вероятно, слеза) – это для меня уже слишком. Мой врач запретил мне самому заниматься этим, поскольку, стресс спровоцировал аневризму. Впервые в жизни я сказал ему, чтобы он засунул свои рекомендации себе в … Это выходит за рамки понимания медицины. Это добровольное разрушение самого моего существа. Но администраторы распорядились о ликвидации, и NWRC должна произвести выплаты, иначе средства к существованию далеко за пределами железной дороги будут разорены. Я сделал все, что мог. Несмотря на своё здоровье, я повсюду искал для своих локомотивов достойный дом. Простая истина заключается в том, что многим из них я предоставил намного лучшие условия, чем мог предложить остальной мир. В конце концов, мой величайший успех обернулся моей самой большой неудачей. Совет директоров настаивал на продажах, но покупателей не хватает. Любители, у которых больше денег, чем мозгов, и частные "коллекционеры", которые за бесценок берут все, что хотят. Кто-то предлагал за некоторых большие деньги. Но, несмотря на весь ужас, мой разум оказался упорным и стойким. Есть паровозы, которые я никогда не продам, невзирая на отчаяние. Потерять их – значит, потерять Содор и себя. Это была тонкая грань. Действительно, тонкая грань…" Книга в моей руке дрожала так, что я не мог читать дальше. Я отложил её, хватая воздух ртом, я переваривал литературную печаль, впитав её своими глазами. Толстый Инспектор всегда был строгой, жизнерадостной, властной, но заботливой фигурой. Столько лет спустя видеть его мысли, его сущность, такими разбитыми и избитыми – это было душераздирающе. Черная дыра отчаяния. Я закрыл дневник. Его содержание было слишком личным, слишком откровенным, даже для такого незнакомца, как я. Это было запретное знание. Положив его обратно в ящик, на законное место, я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Оглядев станцию, я точно определил направление, по которому хотел идти. Путь на дальней стороне вокзала должен вести к Маленькому Вестерну. Из шоу я помнил, как Дак обычно проезжал мимо депо, так что, это казалось вполне очевидным маршрутом. В депо, в месте отдыха многих паровозов тех лет, могли найтись какие-нибудь артефакты более позднего периода Содора. Мое чутье подсказывало это совершенно точно. Маневровый парк был мёртв, лишь мои шаги, хрустя балластом, разгоняли тишину. Как и станция Тидмута, это место представляло собой смесь всего, что я знал. Справа от него находилось то, что, как я предполагал, было оригинальным депо. Внутри тянулись четыре параллельные пути открытого типа, каждый из которых был забит старыми экспресс-вагонами. Разбитые стекла, провалившийся пол, ржавые шасси и буфера – экспресс о котором больше нет смысла трубить. С левой стороны находилось более новое круглое строение, но не такое, каким его показывали по телевидению. Оно было полностью огорожено, все здание было круглым, каменная кладка выкрашена кремовым цветом, серая шиферная крыша куполом поднималась к единой центральной точке. Единственный путь вёл внутрь к тому, что, как я и ожидал, было поворотной платформой, окруженной стойлами, как в более поздних книгах. Шагнув внутрь, я словно съежился. Это было самое огромное строение, в котором мне приходило бывать. Поворотный круг частично провалится в колодец, больше похожий на скопище пружинных ловушек, нежели на работоспособное приспособление. Парковочные стойла тянулись по всей окружности в обе стороны. Прикипев подошвами к твердому бетонному полу парковки, я уставился на купол вверху. Сквозь прорехи, оставленные выбитой черепицей лился свет, усеивая пол белыми бликами. Тишина по-прежнему оглушала меня, но я всеми своими чувствами сосредоточился на нём, одиноко стоящем в одном из стойл. Он крепко спал, а я осторожно прошёлся по полу, не желая разбудить его светлость. Большой синий паровоз стоял под брезентом, частично прикрывающим котел ближе к кабине. Я подошёл ближе. Зная его сварливую репутацию, я размышлял, как его разбудить. Злая ухмылка расползлась по моему лицу. Был только один способ. – Проснись, лежебока! Гордон от неожиданности так и взвился. – Я тебя умоляю! Ха! Что бы ты ни делал… – его голос осёкся, когда он заметил меня, глаза заметались, повинуясь древнему инстинкту, как только он осознал, что был отброшен обратно, в другую жизнь. – Ох. Значит меня разбудил вовсе не хитрый танк-паровозик. – Прости, – я опустил сумку. – Я бы пожалел, если бы упустил такую возможность. – Вы, должно быть, не с Содора, – фыркнул Гордон. – Подобное чувство юмора в наши дни ужасно некстати. Я оглядел его сверху до низу. Его боковые сцепные рычаги, в основном безупречные, словно покрылись светло-оранжевой патиной. У его колёс по краю обода были зелёные вкрапления, вероятно, мох или лишайник чувствовали себя здесь, как дома. Его красная подкладка потускнела, а синяя краска на его котле пошла пузырями там, где над ним была дырявая крыша. – Что привело вас в мою одинокую обитель? – возмущённо спросил Гордон. – Я городской исследователь, – снова ответил я. – Мне любопытно посмотреть, что стало с островом. – Любопытно? Пфф… – выдохнул Гордон. – В этом нет ничего любопытного. Все было оставлено на потом. Здесь нет больше ничего. – Ты здесь, – я уставился на него. – Ты - что-то особенное. – Я был чем-то особенным, – поправил Гордон. – Я был гордостью магистрали. Самый быстрый и лучший. Хранитель экспресса. Я вложил ветер в паруса железной дороги. Но теперь… – он опустил глаза, словно оплакивая свои поршни и рычаги. – Теперь я бы удивился, если бы вообще сдвинулся с места. – Ты все такой же, – я на всякий случай достал свой блокнот. – Все дети, которые читали и видели сказки о тебе, это знают. – Они знают мою историю, – проворчал Гордон. – Если бы мир увидел меня в моём теперешнем плачевном состоянии, они бы пожалели меня. Но только на мгновение. Внимание переключается удивительно быстро, и это оставило Содор в забвении, как только мы столкнулись с трудностями. Теперь там есть более новый, более быстрый локомотив. А я – всего лишь артефакт. – Старый ты или нет, – я прокашлялся, – но ты всё ещё символ этого острова. А я все ещё ничего не знаю о том, что привело к упадку железной дороги. – Гремлины высшей категории, – вздохнул он. – Они пролезли повсюду. Бизнес, финансы, погода, железная дорога… все начало… ржаветь. – Но почему? – я не мог не задаваться этим вопросом. Такое нагромождение проблем ведь не происходит сразу. Что-то сейсмическое должно было запустить цепную реакцию. – Какое это имеет значение? – продолжал Гордон. – Может быть, паровозы прослужили слишком долго. В любом случае, лучшие наши дни остались далеко позади. – Как так? – В последние годы, перед тем, как меня отстранили, – заговорил Гордон медленным глубоким голосом, – я не мог бежать без посторонней помощи. Последний правильный пробег, который я совершил самостоятельно, был самым медленным, но, возможно, также и самым лучшим. – Ты мог бы рассказать мне об этом? – Конечно.