Лебединая песня острова

Моё сердце бешено отбивало барабанную дробь под аккомпанемент поршней Томаса. Мы шли на прямое столкновение с упавшим деревом. – Я начинаю выдыхаться, – пыхнул Томас. – Не останавливайся, мы ещё не закончили! – Энн крепко вцепилась в окно кабины. – Ты же это не всерьёз, да? – глядя на неё, я сделал то же самое с другой стороны. – Всерьёз, – ответила Энн. – Дерево старое и трухлявое, оно развалится, как только мы ударим по нему, и дорога освободится. – Надеюсь, ты права, – сказал я с бо́льшей долей скепсиса, чем хотелось. Дерево приближалось пугающе быстро. – Идём на сближение! – скомандовала Энн, опускаясь на пол кабины и держась руками за края окна. Я снова сделал то же самое, напрягся и зажмурился, ожидая удара. По телу Томаса, от буферов до кабины, прокатилась мощная дрожь. Осколки трухлявой древесины просвистели мимо окон, нас окутала густая тень. Энн бросилась вперёд, хватаясь за тормоз. Томас плавно сбросил скорость. Я, наконец, позволил себе роскошь глубоко вдохнуть. Соленый ветер волной пронёсся по кабине. Мы въехали по подъездным путям на набережную, зажатую со всех сторон домами. Энн остановила паровозик. – Пойду поиграю стрелками, – она выпрыгнула из кабины. Я кивнул и замер, услышав кашель на фоне плеска волн. – Глаза-то я зажмурил, а вот рот закрыть забыл, – отплёвывался Томас. – Это был хороший урок, – выдохнул я, проверяя топку. Огонь Томаса едва тлел. У нас почти не осталось времени, чтобы завести его в депо. – Я почти забыл, каким синим бывает море, – тихо произнес Томас. – И тёмным. И как оно блестит в солнечном свете. Я выглянул из кабины. Оранжевый содорский закат залил всё небо, завершая картину лиловыми облаками. Никогда, даже за миллион лет, я и подумать не мог, что буду сидеть в кабине Томаса, под небесами, расцвеченными такой первозданной, не тронутой фильтрами, красотой. Вернулась Энн. – Там все стрелки заржавели, их не сдвинуть, – вздохнула она. — Если как-нибудь переместить направляющие на этой стрелке, мы сможем подойти к депо, и все будет в порядке. – Хорошо, только поспеши, – я указал взглядом на гаснущий огонь. – Попробуй выбить рычаги или использовать лебёдку. Энн кивнула, спрыгивая с подножки. Я сидел и ждал. Боль неумолимо нарастала. Адреналин поездки и последний всплеск возбуждения, вызванный столкновением с упавшим деревом, начали спадать. Мы с Томасом были в одной лодке. Мы оба нуждались в хорошем, долгом-долгом отдыхе. Я прикрыл глаза, слушая, как Энн отцепляет "Дефендер", заводит двигатель, подгоняет машину к нужному месту. Я отдыхал, стараясь не спать. Ожила лебёдка, но её жужжание заглушили возмущенные вопли чаек. Стук сапог по подножке выдернул меня из оцепенения. – Я обмотала трос вокруг рычага и таки перевела стрелки, – сказала она и внимательно посмотрела меня. Я огляделся. Её глаза расширились, брови приподнялись, губы вздрагивали, пойманные в ловушку неуверенности. Она колебалась, стоит ли говорить. – Ты такой бледный. – Бледный? – покосился я на неё. – Да, – она прикусила губу, оглядываясь на пульт управления Томаса. – Нам надо отвезти тебя к врачу. Ты слишком долго глушил боль таблетками. Я коснулся своего лица. Холодная кожа украла тепло с кончиков моих пальцев. Обезбол и адреналин, должно быть, так повлияли на цвет моего лица. Меня терзали сомнения: стоило ли рисковать здоровьем ради поездки на поезде? Да! Да, чёрт возьми! – Почти всё, – успокаивающе сказала Энн Томасу. Она передвинула несколько рычагов, и тот медленно пошёл реверсом. – Что-то я ослаб, – едва пыхнул Томас. – Не то, что раньше. Теряю форму. Я сел, гадая, есть ли от меня хоть какой-нибудь толк. Разгребать лопатой было уже нечего. Мимо, окутывая нас тенями, снова поплыли дома. Затем над головой скользнула крыша, и Энн окончательно остановилась. Депо заполнил свист отработанного пара. Энн вышла из кабины и вернулась с ведром воды. Она залила топку, из нее с шипением вырвался пар, наполнив кабину горячим липким туманом, размывающим угольную корку на моей коже. Вытерев лоб, я нащупал свою трость. Скользнув к дверце кабины, я осторожно опустил ноги на ступеньку, развернулся и спустился на землю на ноющих руках. Меня одолевало изнеможение, терзая болью каждый мускул. Пошатываясь, я оперся на трость. Позади меня смеялись и болтали женские голоса. Повернувшись, я чуть не потерял равновесие и врезался в раму, на которой сидел кузов, окрашенный в оранжево-коричневый цвет с выцветшей жёлтой полосой. Когда пар рассеялся, я понял, что там стоят два вагона, и что депо было более новой конструкции, в основном, из металла. И тут до меня дошло. Пока Томас болтал без умолку, из тумана тускло, но четко проступили два имени – «Энни» и «Кларабель». Я, подстёгиваемый новым приливом нездоровой энергии, неуклюже поплёлся к передней части депо. Когда я вышел на свет, льющийся из открытых дверей, Энн уже была там. – Так это… Они? – спросил я Томаса, все ещё не веря своим глазам. – Да, – ответил Томас. – Энни! Кларабель! Энн привела к нам гостя! – О, Боже! – ахнула Энни. – Какой сюрприз! – Она вдруг понизила голос: – Он выглядит так, словно прошёл войну. – Да! Для простого гипса на ноге, вид неважный, – добавила Кларабель. – Тише, дорогая, – сказала Энни, – не будем расстраивать бедняжку… Приятно познакомиться. Их улыбки, такие манящие, очень соответствовали голосам добрых бабушек. В конце концов, Томас не собирался оставаться один. Он знал, что они здесь, и хотел увидеть их снова. Современный металлический навес надёжно защищал их от прибрежного воздуха. На тележках обоих вагонов было совсем немного облупившейся краски и ржавчины. В остальном над ними властвовало только время, стирающее краску с боков. Теперь мое сердце было спокойно: с Томасом все будет в порядке. – Как поживают Перси и Тоби? – Кларабель возобновила прерванную беседу. – Они в порядке, – ответил Томас. – Такие же беспардонные, как всегда. И все так же стремятся поставить меня в неловкое положение перед компанией. – О, но они никогда не были беспардонными! – запротестовала Энни. – Перси обозвал меня тугодумом! – Томас! – жёстко осадила его Энн. – Знаю, – надулся Томас, умолкая. Энн обернулась ко мне. – Что ж. Нам пора. – Пора?.. – переспросил я. – Да, – нахмурилась Энн. – Обратно, на мою лодку. Мои усталые глаза широко раскрылись. Нет, это слишком скоро… слишком рано. У меня уже были все ответы, но мне казалось, что до отъезда ещё так далеко… Я не мог оторвать взгляд от большого синего пушистого шара, болтающего со своими ближайшими друзьями. При виде их общения, было ясно, что он всегда был гораздо ближе к ним, чем к Перси и Тоби. А я выполнил свою последнюю миссию – помог Томасу добраться туда, где он и должен быть, к тем, с кем он должен быть. Я не шевелился. Мои руки дрожали, глаза наполнились слезами, и на меня накатила какая-то двойственная дурнота. – Я не могу… Я… Томас взглянул на меня и все понял. – Спасибо, – улыбнулся он. – За нашу поездку, за вашу компанию и за то, что доставили меня сюда. Я склонил голову. Внезапно стало очень трудно находить и произносить слова. Я шагнул к нему, сжал руками его холодный буфер и умоляюще взглянул на Энн. – Разве нам не нужно его почистить? Позаботиться о нём? – У нас нет времени, – Энн не сводила с меня взгляда. – Нам нужно вернуться в Мэн дотемна. – Не беспокойтесь обо мне, – сказал Томас. – Я лучше предпочту носить на себе отметины, как Действительно Полезный Паровоз, чем шикоаать без всякого смысла. Я не отпускал его буфер. Спустя столько лет, я наконец касался его. Как я могу отпустить его сейчас? – Я никогда не забуду тебя, – нашлось у меня несколько слов. По моим щекам катились слёзы, капая на его буферный брус. – Я тоже, – огромные круглые глазами Томаса смотрели на меня. Искренние, благодарные глаза. Наконец, я оторвался от него и захромал, отходя и не решаясь повернуться спиной. Трость дрожала в моей руке. И я это сделал. Я отвернулся. Я направился к "Дефендеру", припаркованному возле депо. Энн ждала меня снаружи. Я был слишком погружен в этот душераздирающий момент, чтобы заметить, когда она вышла. Её широко раскрытые глаза излучали сострадание. Прежде, чем я успел оглянуться назад в последний раз, она резким движением опустила металлический ставень, спасая меня от соблазна снова проскользнуть внутрь. Пронзительный визг ржавого ставня сменился тишиной, всего на секунду затопившей мир. Энн заперла ставень на висячий замок. Я обернулся, глядя на его пустую поверхность, испещрённую ржавчиной и соляными разводами. То, что было внутри, навсегда останется для меня священным. Моя голова закружилась, засасывая меня в воронку головокружения, закручивая мир спиралью внутри и снаружи меня. Энн подхватила меня и успокаивала, пока мы, шаркая, тащились к дверце машины. Я скрючился на пассажирском сидении от пульсирующей боли, снова терзающей мою ногу. Действие лекарств полностью прекратилось. Энн бросила мне бутылку воды и захлопнула дверцу. Запустив двигатель, она развернулась, и мы, покачиваясь, поплыли по рельсам к её лодке. Энн припарковалась на палубе, поставив машину на ручник, и выскочила, чтобы подготовить лодку к отплытию. Я сидел, закрыв глаза и глубоко и медленно дыша. Ныли и кудахтали чайки. Волны плескались о причал и борта лодки. Распахнув дверцу, я снова вырвался на воздух. Мне нужен был ещё один, последний вдох, ещё одна, последняя порция Содора, наполняющая кровь. Я вдохнул, удерживая драгоценный воздух в плену своих лёгких. Повернувшись на здоровой ноге, я соскользнул по борту лодки на палубу. Там я и лежал – истерзанный, избитый, но непобедимый. Я возвращался домой. Лодка закачалась на волнах, когда мы вышли из гавани в открытое море. Маленькие волны баюкали и утешали. – Как только мы войдём в основное течение, я приготовлю поесть. Мы оба истощены, – крикнула Энн, стоя у руля. Я слабо кивнул, полуприкрыв глаза. Я все ещё мог видеть Остров позади нас, освещённый чистыми красками вечернего неба. Высокие скалы из песчаника светящиеся темно-оранжевым, и травянистые холмы мерцающие фиолетовым под розовыми облаками. И на темнеющем небе чётко проступали высокие чёрные шпили Кнэпфорда и Тидмута. Я совершил это. Я увидел Содор, получил ответы и впервые наяву встретился с друзьями детства. Это было приключение поездов, железных дорог и волшебства, сплотившее нас. И, когда Содор растворился позади, в вечерней дымке, мне пришла в голову единственная мысль:

Нигде и никогда ничего подобного больше не будет.