любовь, да?

В этом городе душно и потно, всюду кишат туристы, коими и они были недавно. Утро начинается рано, ведь всем определенно в это утро, как и в каждое следующее, нужно спешить на острова, чтобы тратить там свои нескончаемые воны, юани, доллары, евро, рубли. Ночь же совсем непродолжительна, и то — в самую ее тьму люди здесь не спят, а занимаются продажей различных местных деликатесов, сувениров и прочей лабуды для иноземных богатеев. Сэ Бёк смотрит на это и скептически вздыхает. Людные пляжи уже не производят былого впечатления и восторга, ночные развлечения никогда не были для нее верхушкой айсберга, еда становится привычной, хоть по-прежнему дорога и красива. Новая роскошная жизнь не приносила бы ей ни капли радости, если бы каждым ранним утром вечно спешащего города в её руке не оказывалась чужая маленькая ладонь. У Джи Ён свой взгляд на жизнь в этом курортном месте. Их красная яркая многоэтажка веселит ее глаза, девушка всякий раз прыскает, смотря на здание: — Жилье для клоунов, хе-хе, подходяще. У нее морщинки в уголках глаз и лучезарная улыбка, а у Сэ Бёк тахикардия развивается. Утром и вправду все ленно и неохота. Через заспанные слипшиеся глаза Кан видит маленький тонкий силуэт, сидящий сутуло на краю кровати. У нее всегда майка набекрень, одна лямка непринужденно спадает на плечо, пальцы вяло прикрывают рот при зевании. И столько в этом нежности. Хочется заобнимать, затискать, спрятать к себе в легкие и дышать ею. Сэ Бёк только тихо натягивает одеяло на лицо, чтобы скрыть румянец и улыбку. — Фак ю, туземцы, — кричит Джи Ён в открытое окно, раздраженная обыденным шумом, доносящимся с улиц. — Я тоже здесь гостья, обслужите меня своим молчанием, — тише. Уже не гостья. Жить с Джи Ён в Мале, людном и ярком, было, действительно, здорово. Они исходили каждую улицу, объездили почти все пляжи, исколесили все острова. И везде, где бы они ни были, было по-особенному. Любое место Джи Ён наполняла собой. Своей остротой и юмором, своим скепсисом и, наоборот, увлеченностью, своей улыбкой и заразительным смехом. Сэ Бёк смеялась вместе с ней и никогда не чувствовала себя счастливее. Когда они гуляли по пляжу Фулдаху, Джи Ён сравнивала людей с рифами, говорила о кривых душах и о чем-то еще фантазийном. Сэ Бёк не сильно вслушивалась в ее гипотезы и теории, вдыхала морской воздух и чувствовала, как фантазерка сжимает ее ладонь сильнее. Кан сравнивала ее с бушующим морем. Они плавали в бирюзовой воде долго, пока не устанут спина и руки. Сэ Бёк ныряла с головой и хватала за ноги Джи Ён будто краб, на что та возмущенно отпинывалась и забрызгивала улыбающуюся во все тридцать два Кан океанской водой почти до смерти. Губы у Джи Ён были солеными после купания, целовать их хотелось тягуче и бесконечно, упиваясь их мягкостью. Они сдвигали два пластмассовых лежака, раскладывали на них свои полотенца, покупали фрукты по излишне высокой цене и много-много говорили. Об узорчатых облаках, о людях в торговых рядах, о форме вагин, о нескором переезде обратно в Корею, о них самих и о том, что между ними. — Любовь, да? — спрашивала Джи Ён, заглядывая прямо в глаза. И спрятавшаяся в уголках губ хитринка. — А ты как думаешь что? — Э-э, уходишь от ответа? Не любишь меня все-таки? — наигранно и весело. — Я на такое, — показывает пальцами «ножницы», — не подписывалась. Используешь меня для своих утех… — Любовь, да, — и целует в выступающую косточку плеча, затем в ключицу и совсем невесомо в яремную вену. — Ну и для утех тоже. На душе было тепло и солнечно. Сэ Бёк защищала Джи Ён от слез, хотя та упорно настаивала на том, что ни разу даже не собиралась пускать из глаз реки соленые, а вот первая, по ее словам, была куда сентиментальнее, (не врала). Защищала от микробов и вирусов, заставляя промывать пирсинг сразу после океана, Джи Ён, конечно, закатывала глаза и говорила, что уже не маленькая, но послушно шла в ванну. Сэ Бёк в прямом смысле зарезала бы за Джи Ён любого заточкой. Джи Ён бы за Кан убила. Вечерами они гуляли по узким улочкам недалеко от дома, рисовали на песке классики, Джи Ён задорно допрыгивала до десятки, оборачивалась и со свойственной только ей ухмылкой, молнией преодолевала расстояние обратно до единицы и врезалась в Сэ Бёк слепой птицей, тыкаясь своими губами прямиком в чужие: звала за собой. Играли в большой теннис на площадке, не уступая друг другу, на «камень, ножницы, бумага» решали, кто пойдет за напитками, кидали мяч в кольцо, строя из себя известных баскетболисток, Джи Ён параллельно была комментатором игры; не бросали шарики. Они исследовали бары поблизости, во многих напиваясь в слюни, в такие моменты Кан приходилось следить за колким языком спутницы, вовремя завязывая его своим или тихим: «Осади». Джи Ён вообще нравилось нарываться. Будь то посетитель бара с наглой рожей и хмельным оскалом, или же простой дедушка, искренне верующий в Иисуса. Ни один после словесной схватки с нею не уходил с поля боя победителем. Сэ Бёк в таких ситуациях только аплодировала про себя, со взглядом «да, моя», но бдительности не теряла, на случай если противник не смирится с моральным поражением. Ночи проходили по-разному. В основном сонно. Временами игриво. Кан особенно нравилось наблюдать, как сутуло из душа выходила Джи Ён, небрежно обернувшись в одно полотенце. Еще больше нравилось не наблюдать, а принимать участие. Поэтому Джи Ён в полотенце долго не задерживалась. У нее глаза блестели при лунном свете, кожа отдавала теплом и запахом меда, волосы оставляли влажные следы на обеих подушках, ее голосом наполнялась вся комната. Сэ Бёк, отрываясь от милого сердцу тела, переплетала пальцы и в самое ушко шептала: — Люблю. Джи Ён от нежности сердце щемило, легкие заходились трепетом, по сердцу, как по колоколу, стучало чувство. Она переворачивала Сэ Бёк, садилась сверху, выкладывала дорожку поцелуев ото лба до тазовых косточек и отвечала в своей манере: — А я сейчас докажу, что на самом деле я тебя. Джи Ён без утайки всем своим существом любила Сэ Бёк. Любила ее спутанные волосы по утрам, ее глубокие круги под глазами, ее исполосованные шрамами руки, ее пухлые губы, которые вытягивались в лучезарную улыбку только для нее, ее родинки, на каждой из которых хотелось оставить нежный чмок, ее грудную клетку, заходящуюся в коротких выдохах и вдохах, ее глаза, смотрящие все время так, как никто никогда не смотрел. Честно, влюбленно, искренне. Джи Ён любила ее музыку в плейлисте, любила ее решения в выборе мест, где провести время, любила ее азарт, любила ее разумность и мамский взгляд, когда девушка перегибала палку своей остротой. Любила, когда Сэ Бёк делает низкий хвост, любила, когда она забывала полотенце, уходя в ванну, (Джи Ён непременно его прятала), любила, как она плавает, любила даже, когда она хватает ее под водой. Любила смотреть на нее, когда она созванивается со своим младшим братом по фейс-тайму, любила ее выражение лица в этот момент, ей нравилось, как открыто она рассказывала брату о ней, не упуская из виду, что они с Джи Ён в отношениях. Любила укладываться спать в одно время, (не любила, когда Кан перетягивала все одеяло на себя). Любила ее целовать: в щеки, губы, руки, живот, веки, грудь. Любила, как она произносит ее имя во время секса, любила заставлять произносить его еще чаще. Любила ее обнимать, обхватывая руками так крепко, что та недовольно кряхтела. Любила Сэ Бёк всю. И мятые простыни, и забытые повсюду чашки, и вещи, оставленные в стиральной машине на полдня, (потому что сама забывала чашки, не доставала вовремя вещи из стиралки и мяла простыни вместе с Сэ Бёк). На Мальдивах вечное солнце, вечная жара и вечный отдых. В воздухе витают вперемешку «Кровавая Мэри» и абсент. — Типа, знаешь, так странно. Всю жизнь учили, что солнце одно, пиздец далеко и обжигающе-опасно. А как вышло-то, что у меня их два? И второе, конечно, да, обжигающе-горячее, но вообще не опасное? — Подкат второклашки, — улыбнулась Сэ Бёк, но по-привычному отвернула лицо, скрывая румянец. Нет, на Мальдивах два чьих-то солнца, вечная жара и уверенность в том, что человек, держащий за руку — твой.