Оставь надежду, всяк сюда входящий

Фанди раскручивает кран колонки и подставляет ведро под неровную струю воды; пахнет от неё медью и гарью, от всего тут пахнет гарью, и он натягивает повыше свой платок, чтобы защитить чувствительный нос. Пальцы ноют от холодной воды и жёсткой тряпки и коченеют на осеннем холоде. Фанди старается не расцарапывать красные ладони слишком сильно — хлорка щиплет даже когда они целые. Хочется курить. Фанди думает, что, если сегодня у них с Таббо или Квакити совпадут графики, он сможет стрельнуть самокрутку, или даже настоящую сигарету. Но сейчас ему нужно вернуться к работе, пока… — Одолжи зажигалку, — обращается к нему смутно знакомый голос. Фанди опускает уши и лезет в карман. Находит там новую дырку, к счастью, пока ещё достаточно маленькую, чтобы в неё проваливались вещи. Надо будет зашить. — Она не очень работает, но… — он оборачивается. Осекается. Несколько раз моргает, как будто ожидая, что высокий мужчина исчезнет из переулка, окажется его бредом, галлюцинацией, чем угодно — но не настоящим человеком. Улыбающаяся маска не исчезает. Руки в перчатках осторожно забирают у Фанди жёлтую пластиковую зажигалку. — Спасибо, Сут, — говорит ему Дрим со странной интонацией. Фанди мелко кивает и делает шаг назад. Снова моргает. Дрим не растворяется в воздухе. — Как вам угодно, — со всей имеющейся у него покорностью отвечает Фанди, не понимая, не увязывая никак такого человека и грязный переулок с колонкой. И то, что он держит в руках старую зажигалку Фанди, всю поцарапанную и с залипающей кнопкой. Как будто эти руки просто не могут держать что-то настолько обычное. — Не пугайся, — говорит ему Дрим совсем незнакомыми интонациями. В Белом доме он разговаривает иначе. Со Шлаттом он разговаривает иначе, с Квакити, с Таббо… с Фанди он никогда не говорил раньше. — Как тебя зовут? — Ф… Фанди, сэр. Дрим вздыхает. — Не люблю официоз, который Шлатт привёз с собой. — Как скажете, — тут же отзывается Фанди и прикусывает губу, когда хочет сказать уже выбитое на подкорке «сэр». Шлатт требует, чтобы к нему так обращались, его наёмники требуют, чтобы к ним так обращались, и Фанди не хочет проверять, что будет, если игнорировать их достаточно долго. Проверять, что будет, если игнорировать Дрима, он тоже не хочет. — Смышлёный, — Дрим чуть наклоняет голову. Фанди кажется, что глаза, спрятанные за маской, смотрят сквозь него. — У тебя вода выливается, Фанди. Фанди чертыхается и закручивает кран; получается плохо, ладони у него вспотевшие и скользкие, и это так глупо — то, как он цепляется за колесо и не может его повернуть, хотя мог ещё пару минут назад. А потом Дрим попросил у него зажигалку. Дрим. Человек, который единолично превратил Л’Манбург в горящие руины несколько лет назад. Фанди отливает немного воды в сливную решётку и подхватывает ведро. Тонкая металлическая ручка больно впивается ему в ладони, но это уже привычно и почти не стирает руки в кровь. Тремор сковывает тело. Фанди думает, что ему нужно поскорее вернуться к работе, пока его не потеряли. Ему нельзя отлучаться из Белого дома надолго. Особенно в разгар рабочего дня, когда все ходят из кабинета в кабинет в грязной обуви — если Шлатт заметит, что коридоры грязные, Фанди накажут, и тогда ему не на что будет купить еды. Может, Квакити поможет ему, но, может, Фанди останется голодным на неделю или чуть дольше. — Ты забыл зажигалку, — обращается к нему Дрим. Фанди на мгновение опускает ведро на землю. — Вы можете забрать её или выбросить, если вам угодно. — Возьми, — говорит Дрим без всякой интонации. Фанди резко вдыхает и почти всхлипывает, когда мужчина протягивает ему открытый портсигар. — Я знаю, ты куришь. Возьми. Фанди весь сжимается. Ему хочется броситься прочь, он думает о том, что Дрим его знает; знает его отца. Пытался убить его отца. Однажды ему удалось. — П… п-простите, — дрожащим голосом выговаривает Фанди почти по слогам и чуть пятится, не сводя взгляда с улыбающейся маски. Вопреки выражению, дружелюбной она не кажется. — Я не могу… выходить на перекуры. Да. Перекуры… мне нужно вернуться к работе, пока Шлатт… — Он не скажет ни слова поперёк мне, — мягко говорит Дрим. — Возьми. Фанди сглатывает. Такие люди, как Дрим, не дарят подарков просто так. Даже если это просто сигарета. Но он протягивает руку; дрожащие пальцы не слушаются, когда он пытается вытащить из портсигара сигарету. Они соскальзывают, не могут её нащупать, отказываются сгибаться правильно, так, как нужно. Фанди кажется, что они стоят так слишком долго. Фанди кажется, что сейчас Дрим заскучает и уйдёт. Но он стоит. Ждёт. Смотрит на то, как Фанди зажимает сигарету губами, так пристально, что становится ещё страшнее. — Лопни кнопку. — Что?.. Дрим достаёт вторую сигарету и убирает портсигар. На нём выгравирована улыбка, как на его маске, и этот символ выразительнее любых возможных слов. — Надави вот тут, — он показывает на зелёное пятнышко на фильтре. Фанди послушно сжимает пальцы и чувствует, как под ними что-то меняется. Он слышит щелчок. — Теперь возьми в рот. Фанди опускает платок. В воздухе пахнет порохом, в Л’Манбурге всегда пахнет порохом, даже если ты зовёшь его иначе. Дрим наклоняется к нему. В его пальцах пластмассовая жёлтая зажигалка; огонёк появляется не сразу, кнопка западает, и Фанди чувствует, как уши опускаются. Ему становится стыдно за себя, за почти умершую зажигалку, за драную куртку и женскую кофту — досталась от Ники — и за то, как глупо он пялится на руки Дрима. Ему стоило уйти. Вместо этого Фанди прикуривает из чужих рук, и с первым вздохом его рецепторы словно взрываются. Дым стекает в его горло и катится внутрь, в лёгкие, и Фанди чувствует его вкус. Не горький. Свежий. Он не знает, как это описать правильно, он никогда не пробовал такие сигареты и не видел их у других. Не просто табак и то, как он сжигает горло, а что-то… что-то иное. Сладкое и вязкое, и свежее, свежее, такое свежее. Они пахнут иначе, не так, как самокрутки или чертовски крепкие сигареты Шлатта. Они, наверное, ужасно дорогие, и Фанди опять стыдно и хочется спрятаться, но он только стоит около Дрима и ошарашенно разглядывает ползущее по бумаге разрушение. Видимо, что-то мелькает на лице Фанди. Потому что Дрим смеётся, сдавленно и свистяще, как чайник. — Нравится? — Фанди опускает глаза в землю и неловко кивает. Ему хочется сжаться, скрыться, когда пальцы Дрима вдруг скользят по его щеке и поднимаются вверх. Прямо к чувствительному уху. Всё внутри Фанди замирает, он забывает вдыхать, забывает, кто он и где находится. С кем находится. Дрожь рождается где-то глубоко в его теле и ползёт наружу, прогрызает себе дорогу болезненными судорогами. Всё лицо горит. Когда пальцы Дрима касаются основания уха, Фанди отпрыгивает раньше, чем успевает подумать. — Пожалуйста, — почти всхлипывает — до того жалостливо тянутся гласные — он. Ему не хочется злить Дрима, Фанди знает, чем это заканчивается, как Дрим поступает с теми, кто его злит, но он просто… просто… — П-пожалуйста, не делайте так, пожалуйста, это… это неприлично, черти!.. Глаза под маской смотрят на него в упор. Фанди боится поднять взгляд, боится того, что не может рассмотреть выражение чужого лица, и умирает от счастья одновременно — от того, что не видит чужое лицо. — Ты хорошо воспитан для оборванца из семьи наркомана, — хмыкает Дрим, поднимает руки и лезет пальцами под капюшон. — Удивительно хорошо. Фанди думает, что его отец не заслуживает таких слов; может, он с малолетства и занимался… всяким, но это не делало его плохим человеком. А потом застёжка маски щёлкает. Фанди успевает увидеть бледность чужой кожи и грубые рельефные шрамы на щеках, стекающие к подбородку и с него на шею. А потом он опускает глаза в землю, сутулится и нетерпеливо затягивается свежим дымом так глубоко, что лёгкие начинают греться и болеть. — Зачем вы?.. — Посмотри на меня, Фанди, — зовёт Дрим, но Фанди вместо этого закрывает глаза. Темнота падает на него, как могильная земля. — Для чего вы сняли? — Я же не могу курить сквозь неё. — Я теперь умру, да?.. — всхлипывающе спрашивает Фанди и сам не узнаёт свой голос, дрожащий и жалкий. Страх, нарастающий внутри трясущейся грудной клетки, сбивает его с ног; он сочится сквозь рёберную решётку, течёт по животу и капает на землю, и впитывается, и в воздухе мешается с дымом. И есть только страх и свежесть, и смерть, снявшая белую маску, смерть в зелёном плаще и с дорогими вкусными сигаретами. — С чего ты это взял? Я не сделаю тебе больно. — Говорят… что в-все, кто видел ваше лицо… — Фанди не решается сказать вслух. Дрим смеётся так громко, что даже почти не слышна сдавленность и вымученность его смеха. Он по-приятельски хлопает Фанди по плечу и хохочет. — Моя семья жива, — говорит он. — Мои родители, моя сестра, мои друзья… я просто человек, Фанди, посмотри на меня. Но Фанди не смотрит. От Дрима слишком сильно пахнет порохом и кровью. Свежестью и смертью, и талой водой, холодной и грязной. Его рука ложится на плечо слишком тяжело, прямо как крышка гроба, и Фанди кажется, что он всё-таки умрёт, если откроет глаза. Кто-то в Л’Манбурге сказал, что у Дрима нет лица вовсе. Что там, под маской, только полная глаз темнота; что он продал своё лицо за силу, за дружбу… за право жить. Говорили, он сделал это ужасно давно, говорили, что он вырезал свою семью собственными руками, потому что они помнили его лицо. Говорили, что Дрим страшнее любых чертей. И у алтаря Фанди молился за Л’Манбург, и это не помогло, потому что всё, что о нём говорили, было правдой. Он — разрушение, разложение. Он тяжело вздыхает и щёлкает зажигалкой, и воздух пахнет гарью и дымом, и Фанди чувствует, как свежесть стекает к корню его языка. Дрожащими пальцами он хватает сигарету, наверное, слишком сильно её сжимая, и тоже затягивается. Выдыхает. Сладко. В темноте перед ним пляшут искры, растекаются и деформируются, и вновь собираются в зелёную россыпь, и вокруг тихо-тихо. Фанди слышно чужое ровное дыхание. Дрим стоит справа от него и курит, и говорит пугающе нежно и учтиво. Это, наверное, какой-то гипноз — и Фанди только поэтому не осмеливается бежать. Только поэтому он тоже курит его сладкие сигареты, и стоит здесь, когда должен вернуться к работе, и это слишком странно на сегодня. — Джордж и Сапнап живы, — выдыхает вдруг Дрим. — Я не ношу маску дома, и они видели моё лицо. Я хочу, чтобы ты тоже увидел. Фанди не открывает глаза. Свежесть из табака исчезает, и он думает, что сигарета уже закончилась. — Зачем вам маска, если у вас есть лицо? — Дрим хмыкает. — Ты думал, что я безликий? — Фанди, чуть помедлив, кивает, чем вызывает ещё одну усмешку. От этого уши сами опускаются к голове — стыдно, ужасно стыдно. — Пусть пока будет так. Застёжки маски щёлкают справа, Фанди слышит шорох ткани и то, как чужое дыхание становится глуше, и скольжение ремней врезается ему в уши. Дрим надевает маску. Шуршит чем-то, и потом слышится металлический звук. Открыл портсигар. Закрыл. Но… — Открывай глаза уже, — Фанди покорно распахивает их и щурится от незнакомой яркости неба. Низкие облака как будто светятся изнутри. Они отражаются в ржавой воде. — Возьми. Дрим протягивает ещё несколько сигарет с кнопкой. Фанди чуть сутулится. — Я… — Возьми, — Дрим вдруг хватает его за руку; Фанди моргает, не успевая понять, как он двигается, не успевая заметить хоть что-то, что угодно. Но теперь его ладонь крепко сжимает запястье Фанди, и становится страшно от того, как легко его пальцы обхватывают руку. Слишком длинные. Паучьи. Дрим вкладывает сигареты в его раскрытую ладонь. И зажигалку. — Это не моя, — шепчет Фанди одними губами. — Пожалуйста, не… — Твоя уже почти не работает. Возьми. Фанди осматривает её. Металлическая, из металла, похожего цветом на латунь, она казалась холодной и увесистой, и тоже дорогой — чистая, без царапин или потёртостей, как будто новая. И с гравировкой. — Это ведь ваша. — Оставь себе. — Но… — что-то внутри Фанди разогрелось и почти вспыхнуло, когда он подумал, что по гравировке любой сможет понять, что это вещь Дрима. Но если она будет у Фанди, то… — Все ведь… Щёки у него горят так, как будто эта зажигалка была их общим постыдным секретом. — Оставь, — мягко, но непреклонно повторяет Дрим. — Ты куришь. Это будет полезно. Он хмыкает. — Тебе пора вернуться к работе, не так ли? — это звучит, как позволение, это звучит, как помилование. — Да! — вскрикивает Фанди и сам пугается громкости. Вжимает голову в плечи и опускает уши; стыдно, как же стыдно. — Мне… мне пора. Он хватает ведро и спешится вернуться, но до самого вечера голова Фанди занята Дримом и улыбкой на его маске, и тем, что под ней есть лицо.