Самый обаятельный и привлекательный

В "Фарше" не давали перчатки, но давали маринованный огурец к каждому заказу — умопомрачительно вкусный. Никита никогда не думал, что обычные маринованные огурцы бывают такими вкусными. Он сожрал свой. Он сожрал огурец Артёма. Он почти перестал ненавидеть заведения с жирными, сочащимися соусом бургерами. У него был бургер в листьях салата, и Никита ел его как нормальный человек: ножом и вилкой. В принципе если бы не концепция заведения, он бы и не считал свою еду бургером. Артём говорил. Говорил и говорил, разглагольствовал без остановки. Что Никита делает не так и почему ему снятся те сны, какие снятся. Раскладывал его якобы проёбы на свои психотерапевтические полочки, подписывал научными терминами — и одновременно жрал. Струйка соуса потекла по его большому пальцу, от подушечки к широкому основанию ладони. Никита брезгливо подумал, что сейчас Артём изговнится по локоть, одно хорошо — на нём была всего лишь чёрная обтягивающая футболка. Никакой опасности для манжетов или рукавов. Сам Никита сидел перед ним в костюме и рубашке, из рюкзака выглядывал конец галстука. Ольховский не особенно требовал дресс-код, но Никита привык считать, что первоклассный специалист выглядит как приличный человек, а не как хуй с горы. Артём Стрелецкий, очевидно, не согласился бы. Никита как-то застал его в офисе в совершенно непотребном виде: от джинсов отваливались куски земли, нос разбит, из кровоточащей ноздри торчала ватка. Венчал всё наискось разодранный свитер. И ничего, не моргнув глазом, завёл беседу с вошедшей клиенткой, назвал ей цену. И получил ведь. Хотелось верить, что клиентка оплатила ему право разбить Артёму нос с другой стороны, и после сеанса он щеголял уже двумя ватками в ноздрях. — Тебя так пугает твоя фантазия о властном, но обожающем тебя мужчине… Артём прикусил подушечку большого пальца, всосал соус и провёл языком по всей ладони. Никита едва не смахнул всю жратву со стола с бешеным воплем — ты заебал, Стрелецкий, как же ты заебал. — И поэтому тебе надо… А может, проблема была именно в том, что нет. Не заебал Артём Стрелецкий Никиту Лисина. — Если ты такой умный, — внятным, дрожащим от ярости голосом прошипел Никита, — давно бы уже сам всё сделал. Просто крыша у Никиты поехала, допсихологизировались. Он не съездил Артёму кулаком по носу, как мечтал. Не отвесил ему затрещину, как тот заслуживал. — Пиздишь и пиздишь, как будто лучше всех знаешь. Сам не заебался, Тём? И тут ты всё понимаешь, и нутро моё лучше меня видишь, так, может, своим примером докажешь уже, как поступать надо? Слабо тебе, Тёма? Только языком молоть горазд? Он просто выплюнул в его мерзкую самодовольную рожу все свои мысли о блядских пальцах Стрелецкого. Каждое ругательство орало — выеби меня, трахни уже, засунь мне пальцы в рот, надави на язык, расскажи, как я хорошо сосу и как ты мечтаешь втолкать мне в глотку свой член. Накажи за то, что так поздно получил моё тело в своё владение. Никита хотел Артёма до трясущихся коленей. Вся его психология могла лететь коту под хвост. Какие бы теории, достойные модных телеграм-каналов, Артём бы тут ни расписал, они не помогут. Не выйдет у него объяснить Никите, как чувствовать себя сексуальным, желанным, нужным и черт знает что ещё. Но никогда в жизни Никита настолько отчётливо не ощущал нужды в чужом члене у себя во рту. В заднице. Между ног. Где угодно, как угодно, лишь бы только его трахал именно Артём, именно Артём пиздел во время секса, не замолкая. Благо пиздеть он умел. — Ну охуеть теперь, — хмыкнул Артём и оскалился невыносимо похабной улыбкой. То ли раньше он свои умения на Никите не применял, то ли Никита просто не замечал, а теперь как линзы в глаза вставил. Специальные такие линзы, качественно видоизменяющие все выражения артёмовой рожи. — Нет, Никит, реально охуеть. Только и ждал, когда ты предложишь уже наконец. — Мудак. — Неважно. Главное, что ты наконец понял, что хочешь мудака.

***

Шикарный номер дорогущего отеля словно вышел из всех ужасных фильмов соответствующей тематики. Никита, не дрогнув голосом, сказал внизу на ресепшене, что ему в 1412. В каменном спокойствии поднялся на обитом бархатом лифте на четырнадцатый этаж. Постучал в дверь — и как только она распахнулась, самообладание его покинуло напрочь. — Добро пожаловать, — весело щерился Артём, одетый в одно лишь белое полотенце на тощих бёдрах. — Заткнись, — хмуро сказал Никита и прошёл внутрь. В обычном номере он бы увидел кровать сразу, здесь попал в гостиную с люстрой, софой, низким столиком на кривых ножках, огромным телевизором и полноценным сервизом на полноценном обеденном столе. На маленьком столике насмешливо сверкала бутылка элитного шампанского в ведёрке со льдом. Даже Алиса не водила его в настолько претенциозно роскошные места. — Ты серьезно собрался распивать Моёт? — Комплимент от заведения, — Артём небрежно махнул рукой. — Приятно, когда лучший друг владеет не только офисами, но и гостиницами. — Но живёшь ты всё равно в офисе, Тёма. — Какая разница? — Артём подошёл почти вплотную, улыбнулся прямо Никите в лицо. Его голый живот едва не коснулся Никитиной рубашки. — Для нас с тобой имеет значение не где я живу, а куда могу пригласить тебя. И не врал же. Никита мучительно сглотнул; вроде бы не первый раз Артём стоял так близко, не первый раз Никита шарил глазами снизу вверх, чтобы поймать выражение его лица. Но первый раз он был настолько откровенно… голый. Ничего не прикрывало торчащие рёбра, и под полотенцем наверняка свободно болтался член, не скованный условностями вроде нижнего белья. Ульяна и Мила устраивали спектакль. Артём даже не пытался. Он просто был обычным собой, только без одежды и бурлящей московской жизни вокруг, и Никиту мучительно вело от этого. Хотелось сбросить с себя все отутюженные утром тряпки и сделать с Артёмом — о, не всё, что пожелается, а всё, что тот позволит. Дрожь пробежала по позвоночнику от мысли, что Артём будет ему позволять и не позволять. Указывать. — Душ, — кивнул Артём куда-то в глубину, и Никита послушно отправился мыться. В душе член встал от одного прикосновения. Никита вдохнул, выдохнул, облился холодной водой — будто это имело смысл сейчас. Последовал примеру Артёма и вышел в спальню в одном полотенце. Хотя, честно говоря, возможно, стоило и его не надевать. — Молодец. Артём зашёл сзади, прижался грудью к спине. Похвала пробежала по Никитиной шее, проникла сквозь кожу в самую кровь и запустила её поток к паху. Артём бормотнул что-то ещё — какой хороший, какой послушный мальчик, и затем его руки скользнули по торсу Никиты. Надавили на соски. Изо рта против желания вырвался короткий стон. Никита хотел Артёма до цветных кругов перед глазами — и одновременно ужасно не хотел ему показывать, насколько правильно он всё делает. Хотя бы не так сразу. Он будет мучать Никиту, и было бы здорово самую малость поводить его за нос в ответ. — Нравится? — полуутвердительно сказал Артём, проводя рукой от сосков к низу живота. Ладонь замерла на махровой кромке. — Ублюдок, — сквозь зубы процедил Никита, но голос предательски подвёл: вот сейчас задрожал, сорвался. Последний слог он скорее сглотнул, чем проговорил. — Тссс, так говорить нехорошо. А ты у нас вежливый… приличный… Умеешь хорошо просить и разговаривать, как положено хорошо воспитанному парню, верно? Может быть, зря Никита не доверял профпригодности Артёма Стрелецкого. Он постоянно говорил дрянь, вёл себя как всезнающий бог и раздражал этим страшно, но сейчас каждое его слово било точно в цель. Настолько в точку, что Никита закрыл глаза и попытался откинуться назад, положить голову ему на плечо и дать ещё больше, ещё открытее доступ к своему телу. Пусть трогает как хочет, пусть говорит что взбредёт в голову. Артём сейчас и был тем самым всеведущим богом — лично для Никиты. — То есть, костюмы сидели на тебе мешками не потому что ты под ними страшный, а просто костюмы были хуевые. Артём его изучал. Сбросил полотенце, и Никита переступил ногами по полу, откатывая его в сторону. Рука Артёма нарисовала круг на его животе, спустилась ниже, к лобку. Член дернулся — возьми, возьми, потрогай, награди хотя бы маленькой короткой лаской. Чёрта с два. Руки исчезли, тепло человеческого тела за спиной исчезло, весь Артём пропал куда-то, оставив полностью обнаженного Никиту посреди номера. Тоже нашелся бог, кому он такой нужен, если и сделать-то ничего не может нормально. — Ты же этого хотел? Артём вырос прямо перед ним: тоже абсолютно голый, всё рёбра наружу. И лишь на руках красовались две чёрные гладкие перчатки. Никита сглотнул. Мудак, всё-то он видел, всё подмечал, и сейчас наверняка всё отлично видит и упивается своей догадливостью. У Никиты от возбуждения только что ноги в стороны не разъезжались. Казалось, откроет рот — и сразу весь элитный пол дорогущего номера закапает слюной. — Хотел, — отвратительно довольным голосом констатировал Артём. Мягкая подушечка пальца, обернутого гладкой тканью, легла Никите на губы. Как бы он ни хотел сопротивляться, это было сильнее его. Какое тут противостояние, какое тут "ни в коем случае Артёму не подчиняться", когда всё существо мечтало подчиниться и делать ровно то, что Артём от него ждёт. Никита, прикрыв глаза, приоткрыл рот и втянул палец внутрь. Он лизал руку Артёма, как собака — жадно, благоговейно, едва не дрожал от желания вобрать в рот чуть не всю его тощую ладонь. Умирал от того, как гладкая ткань давила на нёбо, и обвивал палец за пальцем языком. Член стоял болезненно, и как же было бы тупо… как же было бы ужасно… прекрасно… он мог сейчас кончить просто от того, что Артём дал ему облизать свою ладонь в перчатке. Не кончил. Артём вытащил руку, усмехнулся на то, как Никита подался вперёд, но вместо продолжения обошел его сзади сам и подтолкнул в сторону. Туда, где стояло зеркало в полный рост. Смотреть на себя, на свой пунцовый член и мутные от желания глаза, было невыносимо и охуительно одновременно. Невыносимость победила на мгновение, и Никита закрыл глаза. Артёмовы руки сразу огладили ему бёдра, наградили щипком за задницу, а потом ухо опалило тихое: — Смотри на себя, Никита. Ты красивый, ты сексуальный, на тебя стоит посмотреть. Особенно сейчас. И одна из ладоней легла Никите на шею. — Ты сейчас потрясающее зрелище, Никита, ты не хочешь такое пропустить. Он смотрел: на лицо Стрелецкого рядом со своим, на написанный на лице Артёма восторг и безумную, тягучую эйфорию на своём собственном, на руку в перчатке на своей шее и вторую — наконец-то коснувшуюся члена. Артём дрочил ему и самую малость, едва-едва, сдавливал горло. Ровно так, чтобы Никита мечтал потерять сознание, растворившись в окутавшем его кайфе, но ни в коем случае не терял его на самом деле. Ровно так, чтобы задерживать дыхание от того, как Артём сжал его яйца в упоительно гладкой горсти, но не переставать дышать по-настоящему. — Пожалуйста, — прохрипел Никита. — Хочу… — Главное — сформулировать, что ты хочешь. Сучий психолог. И тон этот, почти умиляющийся тем, что Никита едва на ногах держится от преддверия оргазма. Артём размазал смазку по головке, потёр влажной перчаткой внутреннюю сторону Никитиного бедра — и снова принялся дрочить, теперь нарочито медленно. Выжидал. — Кончить, — заныл Никита. — Блядь, хочу кончить, дай. — Как тебе такому не дать, — пробормотал Артём и прижался к Никитиному виску тонкими губами. Движения по члену стали рваными, быстрыми; и стоило Артёму вновь совсем легонько надавить Никите на шею, как пришла вожделенная разрядка. Артём его отпустил. Никита мешком осел на землю. Ноги не держали совсем, по всему тела текла восхитительная слабость вперемешку с мечтой о следующем раунде. Взгляд кое-как сфокусировался на голом Артёме. Он стягивал перчатки, и у него отчаянно стоял член. — Выеби меня, — выплюнул Никита. Артём посмотрел на него — любопытный, нисколько не удивлённый. — Да че уставился? Выеби. — Выебу, — Артём присел рядом и улыбнулся. — И не только выебу. У нас с тобой долгое путешествие впереди, согласен? Вместо ответа Никита резко рванул его на себя и впился губами в гадкую, самовлюблённую, заводящую как никогда ухмылку.