Никогда?

      Осаму наблюдал, как расслаивается. Как с шумом, словно от телевизора старого, не может понять, какую ему на данный момент изображать эмоцию. Хотя, для работы всегда больше всего подходит скука.       Даже скуку изображать теперь лень, лень дышать и двигаться, к тому же, внутри распространяется всё большая злость на себя — текст печатается неправильный и глаза слипаются, пока на черепную коробку давит обруч.       Пожалуйста, хватит.       Если бы Осаму попросили сейчас написать слово «текст» (а ему много нужно было написать, не только одно слово), оно бы выглядело как «тексь». Собственно, примерно так и выглядел весь его отчёт: «в» вместо «а», несуществующие слова и неправильные знаки препинания.       Осаму, к тому же, некоторое время ловил на себе косые взгляды Накаджимы Ацуши. Вот бы побиться головой о клавиатуру, когда все выйдут из офиса… Хоть какое-то ему наказание за бессмысленное издевательство над отчётом.       Хватит.       — Вы пришли на работу пьяным? — лёгкая рука опустилась Осаму на плечо, и Ацуши укоризненным голосом буркнул. — Вы раньше так никогда не делали.       Делал. Просто не настолько был пьян. Может, организму стало сложнее справляться с алкоголем? Стоит подумать об этом на досуге, верно Ацуши заметил, что такого раньше не было. В общем, Осаму собрал всю силу воли и поднял голову, растянув губы в улыбке. Одна его рука всё ещё стучала по клавиатуре — нажимала Enter снова, снова и снова.       — Ацуши-кун! А я-то думал, что ты совсем про меня забыл, — как Дазай ни старался этого избежать, при появлении Ацуши рядом на душу его наставника лился бальзам. Успокаивающий и согревающий — а от такого эффекта суицидник и вовсе был не против.       Ацуши смотрел на него очень сложным взглядом, чтобы затем схватить чужую руку — та дёрнулась и зависла, больше не порываясь ничего нажимать.       — Это новая тактика такая — делать всё настолько плохо, чтобы я сам предложил помощь?       — Хорошая догадка. А у тебя возникло желание мне помочь? — было бы правда неплохо. Осаму ни в жизнь этот отчёт не напишет — по крайней мере сегодня и сейчас.       Ацуши может помогать ему с отчётами сколько угодно, и Дазай никогда не расплатится — он так за всё время и не сделал никому ничего хорошего. Пытается, каждый день пытается, но его улыбки и шутки приносят ученику лишь раздражение, попытки Осаму помочь или быть нормальным и понимающим не приводят ни к чему точно так же. Что бы он ни сделал, Дазай никогда не станет Ацуши (или человеком, чьё имя начинается на «С»), а значит ни одно его действие не будет достаточным. Никогда.       Но Дазай улыбнулся. Это ведь то, чего он заслуживал всей душой. Так что и претензий у него быть не должно.       — Больше никогда не пейте до работы, Дазай-сан, вы же совсем никакой. Смотреть больно, — Ацуши фыркнул, еле скрывая своё волнение. Хоть что-то приносило душе радость — Дазай расплылся в улыбке, когда Ацуши подкатил своё кресло к столу наставника и уселся за клавиатуру. — Господи, какой ужас понаписали! И вроде мысли правильно формулируете, а текст весь с ошибками… — взгляд ученика тут же стал осуждающим — не вышло не хихикнуть. Надо будет ему купон в кино организовать за помощь, или ещё что… Хотя, может, если бы Куникида немного на Дазая покричал и устроил показательную «казнь», стало бы куда легче.       Сердце ухнуло, но Осаму отогнал от себя мысль, что является сплошным разочарованием с мешками под глазами и сильным запахом рисовой водки. Вместо этого он смотрел за пальцами Ацуши, исправляющими текст на компьютере, и глупо улыбался.       — Что-то случилось, что заставило вас так?.. — возможно, Ацуши даже начал разговор не из-за того, что увидел ошибки в тексте! Раз он пытался продолжить общение, то, наверное, он просто волновался. Никогда Дазаю этого не понять. Тихий голос тут же осёкся, Накаджима замолчал.       — Зарплата, — и Осаму даже не соврал. Он улыбнулся так дружелюбно и кивнул сам себе, глядя на чужое удивление и осуждение. Предсказуемые реакции успокаивали.       — Вам мало не покажется, когда я стану совершеннолетним. Вот что вы будете делать, когда я тоже на работу пьяным заявлюсь? — Накаджима кинул резко и раздражённо. Как знакомо… Кажется, так люди проявляют волнение, когда хотят это скрыть и боятся, что без приказного тона к ним не прислушаются.       — А ты будешь так делать? Мне казалось, ты достаточно умён, — голова склонилась на стол сама собой, а глаза закрылись. Дазай улёгся поспать или просто переждать… что-то, что ощущал, чем бы оно ни было. Со стороны ученика послышался вздох уставший.       — Раз я слишком умён, то вы глупец, — Ацуши ответил машинально, не будучи уверенным, что именно это хотел сказать. Возможно, стоило оставить Дазая. Переждать. Тот выспится, протрезвеет немного после своего глупого повода напиться. Ацуши мог бы сказать, что выпивка не сделает Осаму лучше, что только заберёт оставшиеся нервы и здоровье, но… Как сказал Куникида, люди только злятся, когда отговариваешь их пить. Считают, что это — лично к ним претензия, что их в чём-то обвиняют. На деле же — больно смотреть на близкого, который боготворит свою зависимость. Сразу чувство вины появляется и ещё нечто, на страх похожее.       В любом случае, волнение Ацуши никому нужно не было. Он продолжал исправлять текст, изредка поглядывая на каштановую макушку с мягкими-мягкими на вид волосами.       Пусть Накаджима не мог подать голос и сказать о своём беспокойстве, он протянул руку к голове наставника. Старший не шевельнулся даже… И Ацуши опустил руку Осаму на затылок, осторожно погладил и, успокоенный, убрал ладонь.       — В последнее время, — неожиданно слишком! От голоса Накаджима встрепенулся, стараясь смотреть куда угодно, но не на наставника. Это ж надо было! — популярность набирает дело о пропажах людей возле леса. С каждым годом их всё больше… В низине города большая роща, но сомневаюсь, что её нельзя было прочесать. Загадка, да? — Дазай лениво поднял голову, глядя в глаза Ацуши. Зачем Накаджима коснулся его? Из жалости, верно. Осаму фыркнул и потянулся деланно бодро, зевая.       — Нам поручили что-то такое?       — Нет, предупреждение от министерства безопасности. Вполне тянет на какой-нибудь триллер.       У Накаджимы тоже в лёгких тенях синих под глазами, в прожилках недосып и усталость угадывались. Что бы в такой ситуации сделал близкий человек, чтобы его поддержать? Наверное, сказал бы что-то ободряющее или предложил нечто весёлое. Если совсем близкий — взял бы за руку. Когда Ацуши придёт домой, поддержку и помощь ему сможет оказать сожительница («Подруга», — напомнил себе Осаму въедливо). А вот сейчас…       Дазай резко встал из-за стола — сбежал от Ацуши, что стал делать за него работу! И снова Накаджима на те же грабли наступил! Не стоило помогать ему, пусть сам бы разбирался, а то принял всё, как должное. Ацуши ведь… Волнуется. А Дазаю лишь бы с работы убежать.       Может, и правильно. Наставник не виноват ведь, что вызывает какие-то чувства у Ацуши. Не подписывался ни на какие обязательства за помощь, хоть голос в голове и пищит, что это несправедливо.       «Слишком уж я драматизирую», — он вздохнул, успокаиваясь. Вон, уже последнее предложение в отчёте отредактировать осталось.       На фоне шаги слышались, щёлканье ручкой, стук по клавишам и лёгкие переговоры-перекрикивания. Потому Ацуши и не обратил внимание на то, как дверь в офис открылась и закрылась, как шаги направились к нему. На клавиатуру упала пара пластиковых упаковок с едой, и Ацуши поднял глаза. Улыбающийся Дазай стоял рядом с бутылкой воды и рамунэ.       — Как я уже сказал, пришла зарплата, — Осаму вновь уселся рядом, открывая шуршащую упаковку дынной булочки. Довольный и беззаботный.       — То есть, это мне? — указал на вторую булочку Ацуши, получая кивок в ответ. — Спасибо вам огромное!       — Не расщедривайся на похвалу, это же самое обычное дело, — ещё бы благодарил за то, что Дазай вообще свою работу делает. Хотя, то, что Ацуши слишком добрый, только привлекает, как бы Осаму ни противился.       Вместо того, чтобы разводить драму на тему «пьянства», которого, определённо, не было, Дазай смог пока отвлечь внимание Накаджимы. Надо бы сделать так ещё пару раз — чтобы от общения с Осаму осталось больше весёлого и хорошего. Остальное — ненужное.       Сегодня днём Дазай продолжит его веселить и вызывать осуждение некоторыми действиями — без перебора. Вечером же Осаму стоял в темноте у опушки леса, с любопытством деревья разглядывая. Точнее, с предвкушением — чего-то страшного и загадочного, манящего. Было бы хорошо скрыться среди крон. Так, чтобы о нём все забыли навсегда, а он бы тихо исчез во тьме.       За деревьями не было никакой мистики. Только чернота, ведь листья закрывают даже лунный свет и звёзды, если поднять голову. Может, иногда внутри ходили маньяки, ожидая новую жертву, или же оставались бездомные и пьяницы, готовые убить или ограбить. Дазай не был уверен, что возможно потеряться в достаточно небольшом лесу, но, наверное, некоторые всё же пропали из-за неориентированности.       «И я хочу пропасть», — ветер в лицо дует и сыпет соринками в глаза.       Осаму проснулся дома.       Он не мог понять, как так быстро оказался у себя в квартире, а забыть что-то из вчерашнего дня было бы преступлением. Особенно такой огромный кусок! Всего десять вечера было, когда он стоял напротив рощи и раздумывал, идти в неё или нет. Дазай сказал бы, что ему приснился сон, но не помнил, как добрался домой.       Одежда в шкафу оказалась грязной. Он всё же зашёл в чащу — ботинки были во въевшихся в грязь листьях, плотным слоем, плащ мокрый и непригодный для того, чтобы сегодня его надели.       В истории звонков после десяти вечера ничего не оказалось. Дазай закрыл шкаф и отпнул от себя пустую зелёную бутылку. Та покатилась к другим.       Наверное, кто-то всё-таки забрал Дазая из леса — не верится, что сам пришёл. Осаму бы долго ещё думал над этой загадкой, злился и нервничал из-за провалов в памяти, если бы в дверь не постучали. Восемь утра — кого так рано принесло? Хотя, это мог быть кто угодно из агентства.       Ни ответить, ни даже подойти к двери Дазай не успел. В замке завозился ключ. Ну точно, кто-то из агентства вчера Осаму забрал из леса, так ещё и ключ себе взял, чтобы Дазая ещё куда не понесло! Заботливые какие.       — Дазай-сан, простите за вторжение!       Осаму бесконтрольно улыбнулся (приподнял уголки губ), прежде чем встретить Ацуши уже знакомой осмысленной улыбкой.       — О, Ацуши-кун, какая встреча! Вижу, вот кто забрал меня из леса.       — А что ещё мне было делать? Вы хоть понимаете, что вы там и остаться могли? А если бы убил кто? — даже зайти ещё не успел, как начал нести взволнованную чушь, до которой, скорее всего, наставнику не было никакого дела. И всё же, может, прислушается! Ацуши всем сердцем надеялся.       Руки Осаму окутало холодом и покалываниями, которые он не мог отнести к какому-либо чувству. Нельзя даже понять, приятное ли оно.       — Я иду по темноте, холодно, вас не видно нигде, — преувеличивает Ацуши, ведь всё совсем не так было — он искал Осаму, быстро передвигаясь по лесу на тигриных лапах, искал по запаху и с «тигриными» глазами, лишь бы не пропустить. — А вы под деревом лежали еле заметно, весь в жуках и грязи.       Не тот вид, в котором Ацуши хотел бы запомнить кого-то близкого.       — Очень рад, что ты справился с заданием и забрал меня. Получаешь дополнительные баллы, — в его собственном рейтинге тех, кто им по неизвестной причине очень интересуется. Ацуши вновь злится на мягкую улыбку, но ничего поделать Осаму не может.       Интересно, как продолжать жить по-старому, если гложет восхищение человеком, что ведёт себя совсем иначе?       — Вы искали пропавших, Дазай-сан? — Ацуши спрашивает неуверенно, шелестом, будто зная, что ответ будет неприятным. Наставник неопределённо пожал плечами, пока ученик косил взглядом на бутылки, что заметил ещё вчера.       Осаму не пускает его дальше какой-то грани — очень, очень близко, а дальше стена отрицания. И почему такие потрясающие люди, как Дазай, стремятся исчезнуть? Накаджима, наверное, никогда не поймёт.       Внезапно всё разложилось по полочкам — у обоих. Дазай, наконец, успокоился, и ему пришла в голову идея, как показать, что на вопросы он не отвечает не потому, что совсем Ацуши не дорожит.       По причине совершенно противоположной.       — Не хочешь заскочить со мной в кафе с датской выпечкой? Я слышал, Ацуши-кун без ума от неё. Ты и готовишь на праздники агентства только булки.       — Даже если так, что в этом плохого? — фыркнул Ацуши. То, что Дазай ткнул его в эту маленькую слабость, поразило до глубины души. Щёки выдавали Ацуши румянцем — предложение заставило сцепить руки в замок и неуверенно взглянуть в карие глаза. Улыбка Осаму всё-таки вызвала ответную.       «И всё же, я не хочу, чтобы он снова ходил в лес», — осталось лёгкое беспокойство, сомнением колющее сердце.       Наверное, их улыбки и ужимки выглядят так, словно они сбежали из дорамы, где два идиота не могут понять, что влюблены друг в друга, и ни один не делал первый шаг.       По правде говоря, Осаму бы испугался, если бы помимо всей заботы, что Ацуши ему дал, тот ещё бы влюбился — как реагировать, чтобы не разбить ему сердце, неясно, а значит — пришлось бы разбить. Тот вариант, которого совсем бы не хотелось.       Поедание сладкой и калорийной выпечки (синабоны, кажется) не способно заполнить в душе дыру, но попытку засчитать можно. Возможно, хотелось бы вечность прокручивать этот момент — на улице тепло и сухо, кафе очень уж дружелюбное, а Ацуши, радостно жующий булочку с кремом, дарит спокойствие.       Больше не трясёт. Осаму улыбнулся ненадолго, затем отпивая кофе с мороженым (иногда и такое попробовать хотелось). На взгляд Накаджимы, это было так же по-домашнему и уютно, каким был он сам по мнению Осаму.       Что, если… Нет, нельзя даже думать об этом! Ацуши нервозно взял салфетку и сжал, раздумывая о своей сумасшедшей идее. Он вздохнул, заказал такой же кофе, что и Осаму, и продолжил смотреть на наставника.       В полупрозрачных витражах и неярком свете тот выглядел особенно красиво.