Никогда?

      Осаму всё сложнее сосредоточить взгляд на окне. Не тогда, когда на него смотрят так расслабленно, не отводят глаза. Так что Дазай повернулся лицом к подопечному, поднял брови, а тот на миг посмотрел в другую сторону. Только на миг.       — Так, что вообще заставило тебя пойти в лес, м, Ацуши-кун? Неужели ты иногда промышляешь охотой? — рот привычно искривляется в доброй, но насмешливой улыбке. Дазай мог бы назвать каждую мышцу, что задействована при этом, и это было ужасно. Ацуши вздохнул печально, и он бы точно не стал запоминать, какие мышцы при этом использует, выверять перед зеркалом не стал бы. И Осаму нравилось это в нём безумно.       — Можете назвать это тигриной интуицией. Я искал вас, на всякий случай, чтобы не случилось ничего плохого. Может, я и надумал, но вчера моё плохое предчувствие оправдалось, — Накаджима улыбнулся, прекратив складывать оригами из салфетки. Его беспокойство колет… Болезненно впивается изнутри в руки, в сердце, но больше всего — в голову. Дазай слишком плохой человек, чтобы о нём так волновались, но слишком слабый, чтобы остановить это.       В горле неприятно тянуло.       — Если ты будешь выручать меня так часто, я даже привыкну, Ацуши-кун, и всем нам от этого будет плохо, — якобы удручённо сказал Осаму.       — Да бросьте, так бы любой на моём месте сделал, — Ацуши был беззаботным, светлым безумно и польщённым чужой похвалой. Но ведь «любой» бы не сделал, в этом и смысл. Уж в агентстве об Осаму никто не волнуется, и Ацуши тоже не должен. И, при этом, подопечный отважно и самостоятельно кладёт новые обязательства на свои плечи. — Если уж на то пошло, — голос Ацуши стал тише и стеснительнее, а Осаму чересчур громко сюрпнул кофе, — я буду только рад, если вы привыкнете.       Умереть можно. Прям в эту же секунду. И что на это скажешь, чтобы не стать восторженным мальчишкой и не ляпнуть «забирай меня всего»? Нельзя ведь. Вот из уст Дазая и раздался смех, почти заигрывающий.       — Ещё немного, и я обнаглею настолько, что Ацуши-кун заплатит за меня в кафе, — сказать что-нибудь глупое, наглое и почти бесчувственное нужно, лишь бы мальчишка не был таким добрым к нему. Накаджима недовольно фыркнул, и Осаму пополам с разочарованием в самом себе испытал облегчение. Слишком глубоко в глупую душу идиота-наставника Ацуши лезть не станет. Конечно, Ацуши не глуп вовсе, и он видит, подозревает на грани знания. Просто лезть боится, и это хорошо.       — Ни за что, давайте сами! Тут достаточно дорого, в нашем кафе я бы, может, за вас и заплатил. Я, между прочим, сдал ваш вчерашний отчёт, но Куникида-сан всё равно был зол. У вас их слишком много накопилось, — забормотал Ацуши обиженно. Знал ведь, как Дазай эту тему ненавидел! Он мог бы пуститься в рассуждения о документах, но…       — Ты мой золотой, что бы я без тебя делал, — и пусть в голосе Дазая была лёгкая насмешка, он едва не захотел исчезнуть тотчас, как это сказал. Ацуши слишком опешил, а Осаму и не знал, что способен так глупо и беспощадно попадаться на своём влечении. Он почти флиртовать начал.       «Я убью себя, если окажется, что я задурил ему голову», — если все эти неловкие-милые-чёрт-бы-их-побрал глупости окажутся для подопечного важными и нужными, как и то, что наставник остаётся жить после новой неудачной попытки.       Знал бы Дазай, как Ацуши бы хотелось, чтобы насмешки в тех словах не было. Накаджима вздохнёт, попытается заплатить и за себя, и за суицидника, но тот посмотрит удивлённо и скажет забыть об этом, чтобы потом отойти и заплатить за обоих. Разумеется, скрывая, что тратит деньги с кредитки, ведь это могло вызвать ненужные вопросы и чувство вины у Ацуши.       — Может, закупимся сегодня продуктами? — Накаджима огорошил его, но Дазай почти сразу улыбнулся, пожимая плечами. — Я вам что-нибудь приготовлю! Или можете прийти на ужин к нам с Кёкой-чан. Точно, после работы, — голос торопливый, а причина, возможно, слишком глупая, получше не придумалось. Она ведь достаточно обычная? Ацуши боялся действовать слишком резко, напрямую предлагать помощь, но когда пытался обходными путями — чувствовал себя беспомощным и глупым.       — Боюсь, пойти с тобой я не могу, но на второе соглашусь. Вкусно поесть в компании такой дружной семейки я точно не против, — Дазай хихикнул от своей глупой шутки, и это скрыло надежду в его словах. Вот и зачем будить в нём сентиментальность? Внутри от этого буря поднимается страшная.       И всё же, он не в обиде на Ацуши. Как можно быть в обиде на того, кто будит внутри самое доброе? Беззащитное и жалкое, к сожалению.       Ацуши смешным любопытным котёнком выглядит, когда на работе носит документы, когда воровато оглядывается, или смотрит из-за плеча Дазая — что, кстати, очень непрактично, ведь Накаджиме приходится вставать на носочки, чтобы видеть ниже уровня глаз.       Эти мелочи, это внимание уничтожает и собирает заново, но ведь в будем дне нет ничего особенного. Дазай, наверное, просто слишком сумасшедший, слишком часто думает о незначительном — он такими темпами вообще перестанет что-либо понимать.       Ацуши со вздохом уронил на стол голову. Отчёт остался всего один — ладно. Дома тоже проблем не было, счета оплачены в срок. Лишь слегка нервирует статья, о которой говорил наставник, и которую теперь Ацуши увидел. О лесе.       «В последнее время, в районе леса по адресу…», — и так далее. Ацуши пробежался взглядом по статье, после посмотрев на наставника — беззаботного, отвлечённого и вызывающего… волнение. Боль.       Нельзя сказать, что Дазай вызывает такие чувства редко — после его попыток свести счёты с жизнью настроение всегда паршивое. Нельзя и сказать, что он часто заставляет такое испытывать, наоборот, Осаму — один из наиболее близких и родных людей. И в агентстве, и в мире. С ним хорошо и спокойно, безопасно. Дазай бы согласился просто так общаться с Ацуши, без работы, прогуляться до парка… Заботится, как может, хоть и часто у него это получается глупо или не получается вовсе. Так что, постепенно, он занял в сердце особое место — человек, которого, как и всех родных, нужно оберегать.       И когда оберегать не получается, когда человек несчастен и скрытен, когда Ацуши старается сделать его жизнь лучше, но не получается… Приходит боль. Она не связана со злостью на близкого — только злоба на свою беспомощность, перетекающая в страх.       «Неужели вы меня бросите?», — и стоит лишь Ацуши подумать, как улыбка с лица пропадает, где и когда бы такая мысль не настигла его. — «Исчезнете, словно и не было», — и виноват в этом будет Ацуши. Точно Ацуши — кто ещё? Если Дазай не может ему довериться и рассказать, почему так хочет пропасть.       Попытки Накаджимы тщетны, пусть Ацуши никак не хочет в это поверить. Будь он равнодушнее, забудь он обо всём этом и не обращай на чувства Дазая особого внимания, ему было бы куда легче — в это он тоже верить не хочет.       Такие нервные поодиночке, вместе они слегка расслабляются. Если Ацуши рядом — день будет хороший, а Осаму уж постарается всё не испортить и сделать Накаджиму чуть счастливее. Если Дазай рядом — значит, с ним всё в порядке.       «Чем больше я с тобой нахожусь, тем больше хочу рассказывать о себе всякие глупости», — Дазай наблюдает, как Накаджима пытается достать стеклянный шарик из бутылки рамунэ — сосредоточенный такой, глаза блестят, а глупый шарик никак не поддаётся.       «Чем больше я с тобой нахожусь, тем больше мне кажется, что я на верном пути», — пока пробовал вытащить стеклянный шарик из бутылки, Ацуши поймал чужой взгляд. Улыбнулся машинально.       «Чем больше я с тобой нахожусь, тем меньше я себя ненавижу», — общая мысль не посетила их головы, только была на подкорке, скрываемая кучей нагромождений разных реакций. Ацуши, отвлёкшись на наблюдение довольного Осаму, вновь упустил шарик.