Я здесь

— Что значит, ты хочешь остаться один в Рождество?! — орет Панси в моем камине. Я ожидал подобной реакции, поэтому как можно спокойнее стараюсь реагировать на шквал эмоций подруги. Но руки против воли тянутся к вискам, будто это поможет уменьшить громкость ее возмущений или давление в черепной коробке. — Ты что вообще удумал, Драко?! Мы с Блейзом собираемся вытащить тебя из этого фамильного склепа, который ты гордо называешь домом! Отказ не принимается! Ты понял меня, засранец?! — Да понял я тебя, дорогая, не нужно так орать с самого утра! У меня была не очень приятная ночь, и твои крики только усугубляют мое состояние. Отсутствие Золотого мальчика в моих сновидениях не равно здоровый и крепкий сон. Скорее наоборот. Уж лучше имеющий меня во всех мыслимых и немыслимых позах Гарри Поттер, чем то вязкое и темное месиво из воспоминаний и образов, что приходит на смену жаркому мареву. — Не уговаривай меня. Я правда ценю вашу заботу, но хочу побыть один. Панси несколько раз открывает и закрывает рот, видимо, пытаясь выбрать аргумент повесомее, но я решаю прервать ее потуги, пока она не начала свою излюбленную лекцию о вреде самозаточения: — Все! Мне нужно идти. Я обещал матери подарок и не отправил его, так что лучше сделать это сейчас. Я свяжусь с тобой позже, и не надо вламываться ко мне, прошу! Со мной всё будет в порядке. Счастливого Рождества! — Подруга качает головой, давая понять, что наш разговор не окончен. Но все же исчезает, бормоча под нос, что я невыносимый сноб и эгоист.        Прекрасно. Но такое ее согласие больше нервирует, чем успокаивает, поэтому я тут же блокирую камин. Знаю я эту ведьму, она ни за что не откажется от своего плана и все равно предпримет попытки вытащить мою задницу на свет белый, так что лучше подстраховаться. Не хочу даже думать об этом. Это всегда заканчивается одинаково. Стоит только ей вбить в свою миленькую головку, что близким нужна ее забота, она безжалостно вонзает свои когти в жертву и держится за эту идею мертвой хваткой. Только вот проблема в том, что мне не нужна компания и шумные тусовки. Я хочу побыть один. Или не один. Но в моем случае «компания», в которой я нуждаюсь, вряд ли будет в восторге от моей персоны. Огонь в камине медленно гаснет, а я все продолжаю сидеть с бокалом и пялюсь на тускнеющие искры в топке, совсем забыв про обещание и подарок. Пить с самого утра было не лучшей идеей, но сегодня же праздник. Зачем отказывать себе в «удовольствии»? Пустой бокал опускается на подлокотник со стуком. Горько улыбнувшись своим мыслям, щелкаю пальцами: — Тинки, тащи еще! Эльф, взвизгивая, переминается с ноги на ногу. Тянет себя за уши костлявыми ручонками. — Хозяин… — успевает пикнуть эльф, прежде чем в его сторону летит стакан. Мимо. Разлетается стеклянными брызгами осколков, угодив в стену напротив. — Тащи виски, я сказал! — Металл в голосе быстро убеждает домовика не спорить со мной. Хочу напиться… Бутылка появляется спустя секунду. Может, стоит поставить елку? Да к черту всё. Беру бутылку за горлышко и иду в кабинет. Единственное место, которое не навевает тоску в этом доме — это кабинет отца. Он всегда был оплотом надёжности и стабильности для меня. Стеллажи с книгами, дубовый стол, камин и семейные портреты. Бумаги аккуратными стопками и удобное кресло. Тут ничего не менялось с тех пор, как я был ещё ребёнком. Отец много времени проводил в кабинете, решая рабочие вопросы. Я частенько пробирался к нему, тихо устроившись на ковре возле камина. Читал и наблюдал, как несравненный Люциус ворочал капиталами взмахом пера и строил новые возможности одним лишь его росчерком. Мне нравилось наблюдать за его работой. Сильный, сосредоточенный, непоколебимый в своих решениях и принципах. Малфой. Отец. А сейчас… Лишь тень себя прежнего… После победы нас судили, как и всех Пожирателей, и у Люциуса просто не было шанса. Его приговорили к двадцати годам Азкабана. Мать выслали из страны на этот же срок. И лишь меня оправдали, не без помощи нашего бессменного героя. Поттер, как настоящий представитель своего факультета, бросился тогда на защиту моей семьи. А я… Даже не поблагодарил его. В тот день я слушал, как зачитывают решение суда, и не верил в происходящее. Не смел поднять на него взгляд. Так и ушёл из зала суда, не подняв мокрых глаз. Просто вышел и аппарировал домой, как только добрался до границы антиаппарационного барьера Министерства. Мать взяла самое необходимое и в этот же вечер была выслана в наше поместье во Франции. Министерство оставило нам мэнор, и мне позволили остаться в стране, но сейфы рода Малфой изрядно опустели. Не сказать, конечно, что я бедствую, но былое величие изрядно потрепано и заляпано грязными лапами красноглазого ублюдка. Отец тоже подлил дерьма своим упрямством и нежеланием менять взгляды. Лишь под конец войны он понял, насколько просчитался. Но уже было поздно, и он получил то, что заслуживал. С каждой минутой мысли становятся мрачнее, а бутылка пустеет с каждым глотком. Отвлекает меня звон блокнота. Что ещё нужно этому олуху? Джеймс: «Не знаю, когда ты прочтёшь, решил сделать это заранее. С Рождеством тебя! Я знаю, что мы не знакомы должным образом и это может показаться глупым, но мне кажется, мы могли бы поладить. Хорошего вечера, Аллан!» А ты настойчивый, да? Хрен с тобой. Если сейчас не отвлекусь, то точно уйду в себя и снова начну опустошать алкогольные запасы несколько дней кряду. Аллан: «С Рождеством, Джеймс. Не думаю, что мы сможем подружиться, но сносно общаться вполне способны. Разве ты не должен сейчас быть в семейном кругу за рождественским столом? Впрочем, это не мое дело. Мой вечер неплох. Благодарю». Джеймс: «Это прекрасно, Аллан. Я рад, что ты отлично проводишь время. Семейный круг мой очень мал, и нам достаточно кресла у камина и небольшой ели, чтобы отметить этот праздник». Он либо старик, либо такой же одинокий уебок как я. Мне явно «повезло» с собеседником… Аллан: «Неважно, как мала твоя семья, ведь самое главное ее наличие, не так ли? В это Рождество мне не повезло, и я отмечаю его в компании потрёпанного блокнота и недопитой бутылки виски. Так что считаю, что ты счастливчик, если рядом есть тот, кто разделит с тобой этот вечер». Успеваю пожалеть, как только строчки бледнеют и исчезают со страницы. И нахер я все это написал? А функция отмены есть? Малфой, даже бездомный книззл вызвал бы меньше жалости, чем ты. Ноешь незнакомцу о тяготах одиночества, едва влив в себя алкоголь. Джеймс: «Ты одинок?» Вздыхаю и делаю большой глоток прямо из горла, игнорируя стакан, принесенный Тинки. Что я теряю в самом деле? Аллан: «Как и многие после войны». Джеймс: «Ты потерял кого-то?» Аллан: «Да, но в основном себя». С одной стороны, абсолютно не хочется посвящать незнакомого человека в то, о чем я даже с Панси не смею заговорить. Я не привык выворачивать душу перед первым встречным. Но есть что-то в этой анонимной переписке. Что-то такое, отчего хочется скинуть все предрассудки и маски, открыться и впервые довериться, высказав все как есть. Ну или это просто лишняя доза алкоголя развязывает мне руки, растворяя мозги. Джеймс: «Мне жаль. И возможно, я могу тебя понять. Прости, если лезу не в своё дело, но как же друзья и родные? Неужели у тебя никого не осталось?» Аллан: «Конечно есть друзья и родители, но сегодня они далеко, и мое одиночество это мой личный выбор. С кем же ты отмечаешь это Рождество, Джеймс?» Джеймс: «У нас тут не менее весёлая компания. Я, бутылка довольно неплохого вина, потрёпанный блокнот, как ты выразился, и моя неподражаемая кошка Мисти». Ох черт! Он точно старик. Ну кто в здравом уме будет отмечать праздник с вином у камина и шерстяным недоразумением в обнимку. Только старикан, умалишённый… или я. Только вместо кошки у меня трясущийся в углу домовик. Так что не такие уж мы и разные, выходит. Скривившись от этих мыслей, я делаю еще несколько больших глотков прямо из бутылки. Горло обжигает. Стоит ли дальше продолжать этот бессмысленный диалог? Встаю из кресла и распахиваю окно. Свежий воздух врывается в комнату. Дышать сразу становится легче. Оперевшись на подоконник, смотрю, как на когда-то роскошный сад опускается тьма. Лес чернеет рваной кромкой на горизонте и почти сливается с темнеющим небом. Еще никогда мне не было так одиноко. Даже в первый год после войны не было такой пустоты внутри.        Тогда я впервые остался совсем один. Первый месяц после суда я почти не помню. Пил, спал, почти не ел. Выглядел как инфернал, осунулся и стал похож на призрак фамильного склепа. Мать писала, пыталась до меня достучаться, вразумить и заставить взять себя в руки. Но мне было не до этого. В тот момент казалось, мир рухнул и другого выхода нет. Я не писал ей о своем состоянии, но материнское сердце не обманешь, и она явно имела представление о том, что со мной происходит.        В конечном итоге ей это удалось, а еще Тинки, заручившись поддержкой Панси, запер все алкогольные запасы поместья и даже под страхом смерти отказался выдать мне очередную порцию алкоголя. Но сейчас такое ощущение, что в груди огромная дыра и я не знаю, чем ее заполнить. Из потока этих мрачных воспоминаний меня снова вырывает тихий звон оповещающих чар.