Ромашковый чай

— Записывайте всё, что я вам сейчас скажу. Перечисленное будет на экзамене, — он сделал небольшую паузу, затем неспеша продолжил: — Строение атома, классификации химических реакций… — последующее слышалось уже более размыто. Мягко произнесённые слова, будто флиртующие друг с другом, вылетали одни за другими, смысл их уже окончательно и молниеносно прошёл мимо меня — я даже опомниться не успел. — Итэр, Вы слушаете или летаете в облаках? — из раздумий меня вывел спокойный, почти хладнокровный, голос преподавателя по химии. Светло-голубые глаза, смотрящие на меня пронизывающим взглядом, заставили слегка встряхнуться и затем уже выпрямиться, — последнее же я исполнил с трудом, ибо оно отдалось какой-то ноющей болью в пояснице. — Да, слушаю, только Вас и никого более, — с некоторой игривостью вылетело из моих уст, на что в ответ я заметил почти неуловимый недовольный взгляд преподавателя, коим он решил наградить меня буквально на пару секунд, после чего, встряхнув своими светлыми, казалось бы, очень мягкими на ощупь, волосами, подтянул чёрные перчатки, вновь окидывая безучастным взглядом почти пустую, но достаточно освещённую, аудиторию, и с привычной холодной вежливостью сказал: — Впредь будьте внимательнее. Несмотря на его частую бесстрастную манеру речи, я знал, что Альбедо можно немного пошатнуть, как бы вывести из себя. Я очень много наблюдал за ним, даже не помню в какой именно промежуток времени и почему я начал этим заниматься, правильнее сказать — увлекаться, ведь изучение эмоций и чувств Альбедо стало для меня каким-то, как бы странно ни прозвучало, хобби, что ли? Он всегда казался мне таким неприступным, отчуждённым, будто не от мира сего вовсе: он был не таким, как другие, он не был обыденным, от него будто бы было невозможно устать, ведь он хранил столько секретов, скрытых от людских глаз. В какой-то момент я начал чувствовать себя покорителем бездны либо же путешественником во времени — конкретно не скажу. Но одно я знал точно: после стольких наблюдений, якобы невозмутимых и отстранённо выкинутых фраз, безучастных разговоров об образовании, я научился читать между строк, я понемногу научился понимать его. Однажды я понял, что Альбедо вовсе не бесчувственный и совсем не эгоцентричный, каким может показаться на первый взгляд. К некоторому времени я сделал вывод, что он, скорее всего, знает обо всём вокруг намного больше, чем любой из нас, понимает чувства других гораздо ближе и ощущает их ярче, чем кто-либо. Я уверен, что те, кто находятся подле него, знают о том, что Альбедо достаточно тонкая натура, знают о том, что он ставит чувства других людей выше своих, ведь проживает их куда сильнее, чем можно себе вообразить. Я понял, что больше не могу сконцентрироваться на его уроках; и заметил, что, иногда, он будто бы смущается? Возможно, мой взгляд стал казаться ему чересчур откровенным и достаточно пронзительным — в этом я был не уверен, ведь я не могу увидеть себя со стороны, но, учитывая происходящее со мной, возможно, его чувства стали похожими на мои, ведь пока я изучал его — он изучал меня. Циферблатные часы в чёрной рамке показывали: двенадцать сорок пять. Ровно через пять минут должен быть звонок на большую перемену. Хотя это можно было понять и без часов, ведь за дверью раздавался гул старших курсов, желающих перекурить на обеденном перерыве. Впрочем, рассаженные кто куда однокурсники тоже начали под шумок собирать рюкзаки, у кого они имелись, конечно же. В то же время, пока другие, с радостью подскакивая, думали о том, как они сейчас вкусно поедят в ближайшей забегаловке либо в магазине, я не мог скрыть довольную мину от предвкушения ближайшей перемены, ведь знаю, что Альбедо завтракает в своём кабинете; но, конечно, я никогда не видел, что он ест и ест ли вообще. Однако он выглядит достаточно стройным, особенно в этой белой рубашке. Брюки почти тесно обтягивали его худенькие бедра, в то время как классический чёрный жилет выделял подкаченную грудь и предплечья. Перчатки и наличие галстука придавали преподавателю более официальный вид и искусность. Пока все готовились на первых порах вылететь из кабинета, Альбедо сосредоточенно рассматривал какие-то бумаги, осторожно перебирая один лист за другим. Он, кажется, ставил подписи. Затем учитель бросил беглый взгляд на часы в чёрной рамке, нахмурил брови, задумавшись на какое-то время, потом кивнул: — Осталась минута. Можете идти, — он приравнял и положил листы на стол, смотря в окно напротив. Кажется, осень пришла немного раньше, чем должна была: деревья уже вполне себе окрасились в жёлтые оттенки, но на улице было по-прежнему тепло. Градусов тринадцать, не более. Ученики вышли из кабинета, тотчас громко прозвенел звонок, после чего Альбедо внимательно посмотрел на меня, сидящего за партой, будто бы нежелающего собираться и уходить. — Итэр, у Вас остались какие-то вопросы? — Я смотрел в глаза преподавателю, как и всегда, из-за чего он резко перевёл взгляд куда-то вниз на свой рабочий стол, где разложились множество неизвестных мне бумаг. — А Вы знали, что использование имени собеседника в диалогах с ним, сулит о его будущем расположении к Вам? — Мне хотелось его как-то подразнить, поэтому ехидная фраза, вроде этой, вполне подходила, чтобы хотя бы немного, но вывести его из равновесия. Даже если внешне он останется непоколебимым, я прекрасно понимаю, что в голове у него уже посеялось множество вопросов и сомнений. — Вы это к чему? Изначально я спросил Вас насчёт учёбы, — он невольно остановился и отвёл глаза. «Что Вы обо мне думаете, учитель?», этот вопрос волновал меня долгое время, но признаться ему в этом я пока не могу, по крайней мере не сейчас. Нужен более подходящий момент и обстановка. — Итэр? У Вас всё в порядке? — его слова звучат так, будто он волнуется, но он всё такой же отстранённый внешне. — Я заметил, что, последнее время, Вы стали более рассеянны на моих уроках. С оценками у Вас всё в порядке, но Вы будто витаете в облаках. Будто находитесь где-то, но не здесь, — он окинул меня взглядом и неспеша подошёл к первой парте, на которой я безмятежно распластался. Быстро осмотрев аудиторию, я параллельно вслушался в шум снаружи. Удостоверившись, что никого нет, тихо спросил: — Вы всегда обедаете в одиночестве. Могу ли я составить Вам компанию? — попытка улыбнуться мигом провалилась, ведь нарастающее волнение улыбкой было сложно скрыть. Я не знал, что он ответит, не мог точно угадать — оказалось слишком много вариантов. Альбедо, кажется, опешил. Его тонкие губы пару раз сомкнулись и разомкнулись, он будто бы хотел что-то сказать, но не смог подобрать правильных слов. Казалось бы, пустой взгляд, устремился куда-то в сторону, а из-за движения головы волосы немного дрогнули, отчего небольшая прядь отросшей чёлки упала на левый глаз. Мне захотелось дотронуться до его волос: они выглядели такими мягкими, шелковистыми. Его якобы безразличие меня так манило. В этот момент я хотел, чтобы любой его взгляд был направлен только на меня. Я хочу его касаться, везде, хочу сделать его прикосновения своими, трогать его тонкие руки, осторожно проводить по костяшкам изящных пальцев, гладить его мягкую щёку, нежно целуя в утончённые, розоватые губы, которые опухли от страсти. Хочу обладать им, хочу видеть, как он, уже уставший, с взъерошенными волосами лежит возле меня и думает о чём-то настолько приземлённом, что не отличило бы его от обычных семейных работяг. Я хочу изучить каждый атом его тела, атомы всего того, чего он касался, хочу чувствовать запах его шампуня, чтобы его запах оставался на мне, а мой запах на нём, хочу, чтобы он заполонил всё свободное пространство в нашей будущей квартире, хочу затмить все его мысли собой, хочу засыпать, трогая его мягкое лицо, видеть пока неизвестный мне нежный взгляд, исходящий от него, каждое утро, день, вечер, хочу обнимать его за тонкую талию, готовить ему завтрак, обед и ужин, чтобы он носил сготовленные обеды с собой на работу, чтобы, когда он ел, чувствовал то, как я старался вложить душу в блюдо. — Итэр? Я на пару секунд опустил веки, а вновь открыв глаза, неожиданно увидел, в сантиметрах двадцати от меня лицо Альбедо: в его глазах отчётливо читалось удивление, ведь я смахнул его светлую прядь, прислонив свою дрожащую ладонь к его, на удивление очень мягкой, щеке. В голубых глазах, словно морской бриз, бушевали сомнения и отблески слабого дневного солнца из напротив расположившегося окна. Я осторожно опустил уже переставшую дрожать руку, выходя из-за парты. — Простите, — склонив голову, я зажмурил глаза, брови также невольно напряглись. — Я поставлю чай, — Альбедо нежно улыбнулся, из-за чего его глаза сомкнулись и длинные светлые ресницы дрогнули. Он обвёл комнату, казалось бы, обеспокоенным взглядом, и удалился в лабораторную, где, по всему видимому, находился также и чулан. Должен заметить, у него достаточно большое помещение, пусть учреждение и считается одним из лучших, здесь не каждому учителю повезет с комнатой. Альбедо, как-никак, очень толковый учитель, пусть и также строг, но на его уроках никто не ходит на консультации — обычно ученики сразу пишут на хорошие оценки. Думаю, здесь только его заслуга, ведь информация, поступающая из его уст, очень быстро усваивается. У него есть свой индивидуальный стиль учения. Я подошёл к учительскому столу, — очень уж интересно было, что нового я мог бы узнать про него. Стол, как и ожидалось, аккуратно оформлен, то есть никаких лишних вещей, даже аксессуаров или фотографий семьи либо домашнего питомца нет. Даже мусора, как такового, не лежало. Полноценный минимализм: закрытый, темно-серый, ближе к металлической расцветке, ноутбук, рядом маленькая корзиночка с карандашами и ручками, и те самые бумаги, под которыми лежало что-то более квадратное и толстое, нежели эти листы. Я приподнял уголок всех вместе взятых листов и достал из-под них скетчбук. Открывать его не пришлось, рисунки сразу же показались на первичном листе. — Вот оно как, — непроизвольно пробормотав, уголки губ сами поднялись, еле заметно дрожа, отчего проступили морщинки у глаз; я провёл пальцем по шершавой поверхности тетради, и, затем положил на место, сделав вид, что ничего не видел. Через пару минут в класс вернулся Альбедо, держащий две чашки и блюдца с каким-то старинным узором: золотистые по краям, а на основании, посередине, изящно были нарисованы розовые бутоны роз. Он посмотрел на меня, стоявшего у его рабочего стола, поставил передо мной приборы, в которых лежали пакетики чая, по запаху напоминающие ромашковый, и снова поспешно удалился. — Вы рисуете? — повысив тон, чтобы было слышно из другого кабинета, то есть в лабораторной, спросил я. Ответ прозвучал не так скоро, наверное, он о чём-то задумался. — Да, иногда, чаще для записей, чтобы задокументировать, — в его голосе слышалось необычайное спокойствие. Альбедо вышел из комнаты с закипевшим чайником, затем залил пакетики кипятком и опустил в мою чашку кубики сахара. — Откуда Вы знаете, что я люблю чай с двумя кубиками сахара? Его губы скривились в улыбке, затем он передал одну чашку мне. Всё-таки это горячий ромашковый чай. И почему ромашковый? — Ты однажды делал презентацию про химические реакции, и, когда тебе задали вопрос, заволновался и начал рассказывать про химический состав сахара, непроизвольно упомянув в каком количестве ты его употребляешь, — Альбедо поставил стул из лабораторной возле своего рабочего стола, сел, затем направлением рукой пригласил меня усесться в его кресло. — Вы даже такую мелочь запомнили, — я тихонько положил руки на стол. — Скажите, во сколько у Вас заканчиваются уроки? — Примерно через час, — наотрез сказал он, затем пальцами заправил прядь волос за маленькое, малость покрасневшее, ухо. Его руки, обволакивающие по бокам горячую чашку, были такими худыми; длинные пальцы изредка подрагивали, перебираясь между друг другом. Альбедо поджал суховатые губы, будто бы желая что-то сказать, но вновь и вновь одёргивая себя, расслаблял. Он сидел совсем недалеко, и мне так захотелось коснуться его руки, ощутить этот холод не только образно, но и прочувствовать физически на себе. — Я пойду, всё равно у Вас скоро урок, — я склонил голову, тихо поблагодарив. — Мне нужно помыть чашку? — Всё в порядке, — его пальцы снова слегка дрогнули, а я торопливо удалился.

***

Выйдя на улицу из учебного заведения, погода показалась мне достаточно разочаровывающей: унылый позднеосенний мрак окутал землю, что было достаточно странно, ведь сейчас только ранняя осень, а от утреннего слабого солнца не осталось и следа. Я почувствовал как небольшой дождик аккуратно бился по моей взъерошенной чёлке. Наверное, сегодня стоило одеваться теплее, ведь теперь я, скорее всего, полностью промокну, потому что одет в совсем лёгкую одежду: голубую рубашку, с чёрными, слегка свободными, брюками, а на ногах низкие кеды. Если успею найти и забежать в какую-нибудь второсортную забегаловку, куда ходит половина учеников моего колледжа, то, может, смогу спастись на время. Дождь начал усиливаться и я почувствовал как одна капелька проникла под шиворот рубашки, из-за чего я моментально съежился, а по телу пробежала неприятная дрожь. С севера по небу плыли тучи с чёткими контурами, целостная картина выходила какой-то зловещей, но в то же время чем-то притягивала к себе, завораживала. Стоило взглянуть на тучи под другим углом, и рисунок на небе тут же менялся. Пройдя пешеходный тоннель, затем сделав пару поворотов, я наконец-то набрёл на неподалёку расположившуюся кафешку, ничем непримечательную, встроенную в безымянное двухэтажное здание. Подойдя к двери, сверху неё я заметил колокольчик, уведомляющий о приходящих и уходящих клиентах. Внутри же всё оказалось более прилично, нежели снаружи. Я огляделся по сторонам: справа от меня находились столы, а слева стойка для заказов, с возможностью купить разные вкусности. «Раз уж пришёл, нужно что-то заказать», подумалось мне. Подойдя к стойке, я посмотрел в меню: в кафетерии бесплатно давали горячий зелёный чай. Признаться честно, всё, связанное с зелёным чаем, как и его самого, я не любил, особенно из пакетиков. В принципе я и ромашковый не любил, но от него была хоть какая-то польза. Взяв стаканчик с почти прозрачной кипяченой водой, называвшей себя «зелёный чай», я пристроился за ближайший круглый деревянный столик, окружённый обычными стульями, цветом напоминавшие красное дерево, с небольшой тёмно-серой подушечкой на сидении, что было довольно удобно. За следующими столиками почти никого не было, кроме одного мужчины в самом углу, с таким же, как у меня, видимо, бесплатным стаканчиком зелёного чая. Выглядел он неплохо: обтягивающий костюм, из шиворота которого виднелась тёмная рубашка, каштановые волосы с длинной чёлкой, а сзади небольшой хвостик. Он спокойно отпивал, моментами будто бы задумываясь, моментами тяжко вздыхая; лица его я разглядеть не смог — то ли моё зрение подвело, то ли приглушённый для атмосферы свет в кафе сыграл злую шутку. Вдруг прозвенел колокольчик и возле стойки с меню быстренько пристроился стройный мужчина в спортивном костюме, кончики коротких волнисто-рыжих волос были мокрыми на вид, а он, в свою очередь, что-то бодро рассказывал, да шутил; кажется, он был знаком с тем сидящим в самом углу мужчиной, потому что радостно махал ему, но в ответ никакого приветствия не получил. Я спешно взглянул на экран только что включившегося телефона: час и двадцать минут. Время уже скоро начнёт поджимать, поэтому я решил направиться обратно к колледжу, чтобы встретить учителя. Выбросив стаканчик у входа, я оцепенел, когда вышел наружу. За окном всё почернело от сырости и сочилось водой. Казалось, потопу не будет конца. Дождь лил сначала направляясь в правую сторону, затем в левую, потом по прямой — угадать, под каким углом он будет в следующий раз было невозможным. Придётся пробежаться, как бы ни хотелось лениво разложиться на ближайшем свободном кресле, — есть дела поважнее. Когда я дополз — по-другому это назвать было нельзя — кажется, времени не оставалось, значит учитель должен был выйти в любой момент. Я отдышался, принявшись ждать, а затем взглянул на одежду, которая до ниточки промокла и противно прилегала к телу; потряс головой, чтобы лишняя вода стекла сейчас, а не позднее мне под шиворот. Вдохнув пропитанный сыростью воздух, я почувствовал, как по моему горлу прошёлся холодок. Я услышал небольшой вздох впереди себя, поднял голову и увидел Альбедо, стоявшего неподалёку, который так искренне, словно ребёнок, улыбался, немного посмеиваясь, и качал головой. Сверху на нём теперь было одето тёмного оттенка пальто, достаточно тонкое, но выделяющее его сильные плечи, а в левой руке, по правую сторону от меня, он держал над собой прозрачный зонт. — Так и будешь стоять? — уголки его губ расплылись ещё шире, чем прежде. Свободной рукой он помахал в свою сторону, дружелюбно приглашая присоединиться, после чего я подошёл. — Ты так забавно тряс головой, напомнил невинного пса. — Почему же невинного? — с некоторым недоумением проговорил я, а затем добавил: — Давайте я возьму зонт, а то неудобно. Альбедо согласился и, отдавая зонт, наши пальцы быстро соприкоснулись, из-за чего какое-то время я стоял в ступоре. Внутри всё бешено колотилось, мне хотелось кричать, хотелось, чтобы его рука замерла и не двигалась более, хотелось взять его за неё, и я не мог прекратить поток мыслей, жаждущих это сделать. Но учитель вывел меня из раздумий, когда провёл ладонью, что была в перчатке, по моей насквозь продрогшей спине, будто бы приободряя, затем слегка похлопал. — Более важный вопрос сейчас в том, почему ты так промок и что теперь нам с этим делать? — он наглядно оценил меня взглядом и нахмурил тонкие брови. — Я могу зайти к Вам? — сжав губы, я округлил глаза, а брови бессознательно скривились, придавая мне более жалостливый вид. Недолго думая, Альбедо ещё раз оценил меня взглядом, и неуверенно кивнул. Пока мы шли, я иногда спрашивал про темы, касающиеся экзамена и про его любимые блюда, мысленно прикидывая, что из этого я смог бы сготовить ему на ближайший ужин или завтрак: оказалось, что его вкусы достаточно просты, да и в еде он не привередлив, ведь в ней не чувствует сильной нуждаемости. А ещё он сказал, что у него есть собака, но о её размерах и породе он умолчал, возможно, не расслышал, ну а я в своё время не хотел показаться назойливым и как-то давить. Пару раз у меня получилось вызвать у него смешки, но разглядеть выражение его лица в эти моменты я не смог, потому что Альбедо был ниже меня, и голову никак не поворачивал в мою сторону. Возможно, ему сложно показывать подобные чувства другим людям, а к себе он согласился взять меня из обычной жалости, чего мне бы очень не хотелось, ведь я рассчитываю на что-то большее. Сейчас, пока он идёт по правую сторону от меня, я вижу его макушку, вижу, как его небольшой хвостик колышется из стороны в сторону. Мне очень захотелось приобнять его за плечи: такого маленького, беззащитного, словно котёнок, хотелось обнять и подарить что-то, что явно для него ещё не изведано, — любовь. Стоя под зонтом, я пытался не думать, слушая резкие удары дождя, но мысли метались — от меня к Альбедо. Снова ко мне. И куда-то очень далеко. Возможно, домой. Но что я мог назвать своим домом? Может, мой дом вовсе не там, где тепло, и стабильно, а здесь, рядом с ним — в сырости и неизвестности; здесь, по правую руку от меня с учителем, что устало глядит по сторонам, боясь встретить знакомых. Улицу продувало всеми ветрами, из-за неудобно расположенных панельных домов. Дождь усиливался, и я заметил, что Альбедо спрятал нос в воротник, немного ссутулившись. Смотрел он куда-то вдаль, где проходили люди с собаками, вроде золотистых ретриверов. Было уже достаточно сложно держать зонт, потому что порывы ветра давили на него, пытаясь опрокинуть. Оставшуюся дорогу мы шли в полной тишине, только лишь ветер и стук дождя по зонту нарушали это молчание своими назойливыми «разговорами». Наконец, когда мы дошли до восьмиэтажного панельного дома, среди напротив расположившихся таких же высоких домов, я заметил людей, гуляющих с колясками. И какой чёрт их дёргает гулять в такую погоду? Мы пешочком поднялись на второй этаж и я подметил, что в подъезде кто-то вывернул несколько лампочек: вполне привычное дело. Альбедо вытащил ключ, на котором, должен заметить, мило болтался брелок, в форме одуванчика, а затем вставил его в дверной проём, и мы вошли в квартиру — тихую, немногим более светлую, чем лестничная площадка, и почти лишенную мебели. Комнат тут было три, не включая разделённую ванную и крохотный коридор, хотя третья — самая дальняя — размерами едва превышала чулан, по словам Альбедо. В одной из комнат, называвшей себя гостиной, и являвшаяся самой ближней к коридору, почти на каждом углу стоял то папоротник, то пальма, а у центральной стены комнаты красовался кожаный диван, вокруг которого также были обставлены разного размера цветы. Наверное, он очень любит растения. Учитель, захлопнув дверь, некоторое время смотрел на меня, тоскливо глядящего в большие окна на кухне, сквозь пелену дождя на дома, потом, опомнившись, отвёл взгляд. — А где Ваша собака? — я вкрадчиво полюбопытствовал. Поначалу ответом было упрямое молчание. Учитель отошёл к кухонному окну и только тогда, обернувшись через плечо, сказал: — У моей соседки. Она с ним гуляет утром и днём, потом возвращает мне, когда я прихожу с работы, — он посмотрел на меня бессмысленным взглядом, тяжело вздохнул, ожидая ответа, и повернулся обратно. — Она учится? — я продолжил, переобуваясь. — Да, на домашнем обучении. Помогает мне с собакой, а я ей с химией и философией. Кстати, она должна будет скоро прийти. Тогда и познакомитесь. А сейчас, сходи, что ли, помойся, одежду я тебе подготовлю. Надеюсь, размер подойдёт. Альбедо приветливо улыбнулся, затем провёл меня к душевой, дверь которой находилась в коридоре, заодно давая мне чистое полотенце, захлопнул дверь. Он наконец позволил себе тяжело привалиться к стене коридора и сползти по ней на пол. С давних пор это уже вошло в привычку — какое-то время сидеть в полной темноте, поджимая колени к груди и запустив в волосы тонкие пальцы, пока звуки из внешнего мира сливались в единое целое; так он «сбрасывал» накопившиеся мысли и эмоции. Вернее, пытался сбросить. Но сейчас это не помогло, Альбедо встал, щелкнул выключателем — загорелась лампочка на кухне — и отправился делать чай для гостя.

***

Это казалось каким-то сном. Моей очередной больной фантазией, которой не суждено было бы сбыться. «Я моюсь в душе своего учителя, в котором он сам себя регулярно намывает, трёт в тех местах, которые мне даже не снились, смывает себя весь пот и полуденную усталость, здесь он тёплой водой проходится по своим коротким волосам, перебирая их пальцами, а потом массирует с шампунем. Может, он здесь и не только моется…», мысли не давали покоя, намереваясь свести меня с ума, я моментально опешил и остановился. Успокоив себя тем, что у него есть собака, которая, скорее всего, тоже принимает здесь ванну, я быстро вылез, вытираясь попутно полотенцем, после чего я завязал его на поясе, прикрывая бёдра, и открыл дверцу, выходя наружу. Передо мной стояла невысокого роста девушка, очень хрупкого телосложения, светло-зелёные волосы сзади были убраны в небольшой хвост. Учителя я не заметил. — П-простите, — с дрожью в голосе проговорила она. — А где учитель? — я попытался говорить дружелюбно, но нерешённые вопросы и сомнения брали верх над моим сознанием. Она лишь отвела глаза, затем аккуратно поправила очки, и ответила, всё так же смотря в сторону: — Он у-ушёл за со-собакой. — Понятно. А ты его ученица? Она кивнула, смотря прямиком в пол. «Наверное, я её напугал своим появлением». Пройдя немного вперёд, я выглянул из-за стены ванной на кухонное окно, за которым всё так же бушевал дождь, но теперь добавилась и гроза. По моему телу прошла небольшая дрожь, напоминавшая о том, что после тёплого душа нельзя стоять голышом. Краем глаза я заметил стол, на котором стояли две кружки, из них, в свою очередь, шёл пар. Я решил подойти, ибо делать мне было нечего; телефон всё равно в отключке после дождя, значит ещё не скоро придёт в себя, если вообще включится. Выдвинув стул, я сел, осторожно пододвигая к себе чай. Запах был до боли знакомый, да и цвет какой-то бледный. Из интереса, я немного отпил горячий, почти обжигающий чай, и понял, что это за вкус. — Ромашковый чай, — произнеся, я случайно цокнул. Снова ромашковый чай.