Ромашковый чай

Чахлое, ненадолго появившееся, еле заметное солнце, вновь стремительно уходило за чёрные тучи, оповещая о холодном вечере. За окном я разглядел пару маленьких фигурок, которые напоминали детей. Девочки собирали разноцветные листья, бросались ими друг в друга, если кто споткнётся — привычное дело, посмеёмся и забудем. Недалеко от них бегал бежевый лабрадор, весело ловя кленовые листья пастью и кружась среди девочек. Гроза прошла, но сырость, оставшаяся после неё, будет присутствовать ещё долгое время. Сейчас бы увидеть золотистой расцветки солнышко, которое даже сквозь окно грело бы своими лучами, а затем мягко падало бы на кухонную мебель, игриво окрашивая всё окружающее пространство в оранжево-жёлтые краски. Помнится мне, в такое время года мы любили с сестрой нежиться на улице, долго сидя на краю деревянного мостика через незамерзший пруд, и мечтали о том, как будем целыми днями гулять на каникулах, никуда не торопясь с утра. — Так ты не любишь ромашковый чай? — он взглянул на меня украдкой, а затем отхлебнул чаю. — Не то чтобы не люблю, — я посмотрел в кружку, где «волновалось» моё отражение. — Просто он никакой. А Вы? Как мне кажется, Вы его прям обожаете. — Терпеть его не могу, — признался он. — То есть, хотите сказать, то, что у Вас дома только ромашковый чай, на работе тоже только ромашковый — ни о чём не говорит? — поймав его взгляд, я с недоверием посмотрел в ответ. — Ну, получается так, — на какое-то время он замер, а затем продолжил: — Как ты и сказал, ромашковый чай не особо вкусный. Зато экономный. — Значит, нужно будет купить Вам нормальный чай. Не зазря же я стипендиат, — я коротко хмыкнул в ответ. — Давайте сходим в магазин. Альбедо пожал плечами, что можно было также расценивать за согласие. Пока я допивал чай, он отошёл в другую комнату. Сахароза, девочка, с которой нам удосужилось познакомиться при достаточно смущающих обстоятельствах, ушла почти сразу, как я зашёл на кухню пить чай. Я даже не заметил, как она ускользнула; ушла тихо, словно мышь. А собакой Альбедо оказалась изящная девочка-доберман. На меня она никак толком не среагировала, но когда я дал ей вкусняшку, по просьбе учителя, она приняла меня за свояка — то ли воспитание сделало её такой доверчивой, то ли её натура сама по себе была таковой. — Тебе не нужно спросить разрешение у родителей, чтобы остаться на ночь? — преподаватель вышел из-за угла, расчесывая пряди чёлки. — Я же уже совершеннолетний, тем более живу один, — я невольно задумался, брови сами по себе резко напряглись. — Точнее, с сестрой. Учитель посмотрел на меня вопросительно, осторожно расчесал ещё несколько прядей, и подошёл ко мне, будто бы ожидая продолжения, но мне было уже нечего добавить. — Сестре не нужно знать, где ты? — он дотронулся до моего плеча, кончиками пальцев немного сдавив. — Нет, она сейчас сама дома не живёт, — мне было достаточно сложно скрыть напряжение, которое уже замечено, поэтому я решил продолжить: — Мы сильно поссорились и она собрала вещи, уехала. — Прости, — лёгким движением, он погладил меня по плечу, затем сел рядышком. — Значит, на ночь остаёшься? — Если вы предлагаете, то, конечно, — немного успокоившись, я одобрительно улыбнулся, забыв о недавнем неприятном разговоре о семье; тут же начал сиять буквально ярче солнца. Моей радости не было предела, и, думаю, очевидно, почему. Перед походом в магазин мне нужно было удостовериться, холодно ли на улице, поэтому я взглянул в окно, высматривая идущих по своим делам прохожих. — Я дам тебе куртку, не переживай, — учитель встал, махая рукой, чтобы я шёл вслед за ним в гостиную, в которой, скорее всего, он найдёт мне временную куртку. — А костюмчик то тебе подошёл по размеру. Учитель хмыкнул, показывая рукой на одежду, что он дал ранее: футболка, севшая как топик, и обычные спортивки, да голубые носки. — Вы шутите? У меня же пупок торчит, — я недоумевающе посмотрел на преподавателя, в ответ получил лишь очередной смешок. Ну, хоть кому-то здесь весело.

***

Выйдя из дома, перед нами расположилось всё то же небольшое поле с кленовыми деревьями, под которыми было множество в кучу собранных листьев, — точно дворник постарался. Иногда поддувал ветер, отчего листья перекидывало из одной стороны в другую, вновь и вновь рисуя новый узор. На пути то и дело попадались небольшие стаи ворон, гордо смотрящие на нас, мимо проходящих. Недалеко раздался шум от электричек, рельсы то и дело дребезжали, будто сейчас поезд сойдет с них, вся земля в ответ содрогалась в ужасе от происходящего. Ближайшая станция находилась не так далеко от нас, хотя я и не понимал, кто пользуется поездами, если весь наш городок не такой уж большой и доехать можно на ближайшем автобусе, которые ещё и ходят часто… — О, ты снова поймал, — Альбедо посмотрел на окрашенный оранжевым кленовый лист, залетевший мне в капюшон большой темно-синей куртки, затем осторожно взял его, никак не задев меня. — Ага, только до этого два раза я ловил их лицом, — я усмехнулся. Учитель украдкой взглянул на меня, слегка подняв уголки губ, отчего его взгляд казался очень мягким, таким по-своему родным, как будто я сейчас дома; рядом с ним я будто бы ощущал себя дома, рядом с ним, мир будто бы замирал дольше, чем на мгновение, казалось, будто существуем только мы в этой огромной вселенной и никого более. Запах от его пуховой куртки был таким насыщенным, я будто находился в объятиях самого учителя. Он так тепло обнимал меня, пытаясь согреть каждую частичку моего продрогшего тела; я чувствовал, как он запускает пальцы под мою одежду, как проходится ими по моей немного дрожащей пояснице, перебирая позвонок за позвонком, что ещё больше возбуждало меня; затем опускаясь ниже, он ласково пододвинул меня за бёдра к себе, а когда он уже заметил моё тяжелое дыхание… — Молодой человек, оплатите покупки, — молодая кассирша недоумевающе посмотрела на меня, показывая на экран аппарата с счётом за купленные мною продукты. Я пару раз быстро моргнул, покрутил головой, выкинув ненужные мысли, чтобы прийти в себя, затем осмотрел помещение в надежде найти Альбедо — вдруг мне всё привиделось, но я, к счастью, заметил его фигуру возле магазина для животных; похоже, что он смотрел на попугаев, но я не мог отсюда разглядеть в точности — слишком большое расстояние. Оплатив покупки, я подошёл ближе, но так, чтобы он не заметил. Ранее мне было сложно рассмотреть его лицо, но теперь я вижу, что у него достаточно усталый вид, будто ночью он спал очень плохо, а может быть вообще не спал. Альбедо с таким интересом смотрел на скачущих из стороны в сторону попугайчиков, породы коре́лла, их смешные хохолки то поднимались, то опускались, — в зависимости от того, какие эмоции они испытывают. Учитель очень вписывался в эту, не сказать, что тихую, обстановку, но то, как он сложил руки на коленях, немного склонил голову, чтобы лучше видеть расположенных снизу попугайчиков, выглядело очень мило. Его глаза бегали так же из стороны в сторону, как и бегали попугаи, которым приспичило поиграть либо же поцапаться друг с другом, а сам он, Альбедо, изредка хмыкал: видимо, птичьи игры его веселили. — Любите попугаев? — я тихо подкрался к нему, зайдя сзади. Он некоторое время, казалось, сомневался. Потом провёл пальцами по немного выпирающей холке и устало отозвался: — Сложно сказать. — Но Вы так внимательно наблюдаете за ними, — заметил я. Он покачал головой: — Не знаю, но они выглядят забавно. — Давайте я Вам куплю одного на день рождения? — На день рождения? — Да, — подтвердил я. — Когда он у Вас? — Сегодня, — его голос прозвучал как-то тускло и безнадёжно. — Почему Вы раньше не сказали… — я торопливо бегал глазами, ведь наличными я уже всё потратил, поэтому на попугаев не хватит. Не зная, что добавить, я предложил поздравить его с днём рождения завтра, так сказать, с небольшим опозданием, а сейчас позвал пройтись, на что учитель тоскливо согласился. На улице сейчас было крайне пусто. Солнце давно спряталось за тучами, до сих пор не желая появляться. Мы шли по одиноким улицам, будто бы давно забытым, но я всё равно был рад провести это вечернее время с Альбедо. Мы сели на ближайшую, немного обветшалую, лавочку. Я вспомнил о том, что купил два мороженого: мороженого-печенья. — Со вкусом черники, — заметил я, с ниоткуда появившейся гордостью. Изредка откусывая мороженое-печенье, наши взгляды неловко пересекались, но ни разу не задерживались. Я поглядывал на его губы, точно кем-то написанные — такая тонкая и изящная работа. Мне не верилось, что рядом сидит человек: скорее, фарфоровая кукла. Он слишком красив, чтобы существовать здесь и сейчас, прямо в этом моменте, со мной. В преддверии ночи, я понял, что утопаю в любви к нему. Этот миниатюрный мирок, который я со всей осторожностью выстроил только для нас двоих, мог в любой момент негаданно рухнуть, и никто, кроме меня, не будет в этом виноват, ведь я очень боялся сломать построенные мною иллюзии, что были до боли сладки, нежели тусклая реальность, которую я видел изо дня в день на протяжении всей моей жизни. Я так боялся посмотреть в глаза реальности, что раздражала меня до скрежета в зубах. Я боялся, что снова останусь один. Боялся, что снова не смогу удержать хоть кого-то, кто проявлял ко мне какую-либо любовь. Но неосознанно я отталкивал всех, кто был со мной по своей воли; а ведь, может, я и не хотел быть с кем-то? Поэтому я безответно влюбился: без боли, без обязательств и без ответственности. Я не мог кого-то разочаровать, и не мог кого-то обрадовать, как и себя. И я жил с этой любовью несколько лет, ни на что не надеясь, уже даже привык к ней, как к родной. И это не было зависимостью, ведь я мог полноценно жить и без этого чувства и желания другого, это было просто моей головной болью. Моей личной выдумкой, которой наслаждался только я. Но теперь всё иначе.

***

Когда мы открыли дверь в квартиру, раздалось тихое цоканье когтей по полу: собака проснулась, подошла и ткнулась носом в ладонь Альбедо. Стоило ему поприветствовать её, как доберманка тут же встала на задние лапы, упершись передними ему в грудь и навалившись всей своей немалой массой. — Она так любит Вас, — произнеся, я не сразу опомнился. Она мне напомнила меня же, — думаю, я бы вёл себя так же, в отношении учителя. Может, не с проста он однажды сравнил меня с псом? Интересно, а какой собакой я бы был... — Иди переоденься, твоя одежда наверняка уже высохла, — он указал на гостиную, в которой аккуратной стопкой лежали сложенные вещи прямо на массивной, обтянутой кожей диванной спинке, рядом с сюрреалистической картиной, неизвестного мне автора. Запах у одежды был специфический, я бы сказал — очень; немного отличающийся от запаха учителя: более грубый, более насыщенный, будто бы без изюминки. Выйдя на кухню, я увидел, как Альбедо, стоящий ко мне спиной, немного опрокинул голову назад, из-за чего волосы встрепенулись, а я лицезрел его светлую макушку. Полагаю, в данный момент он опустил веки и наслаждался чем-то своим, поистине далёким для меня. Я решил тихо подойти к нему, затем осторожно обнять за худенькую талию, что прикрывала белая рубашка, уже немного мятая. Скрестив пальцы рук вокруг его таза, я тихонько потёрся носом о его холодное ухо. В ответ учитель что-то сказал, но я не расслышал, ведь мне так хотелось остановить быстротечное время, застыв в этом моменте, как бы эгоистично это ни звучало. С неожиданной для себя нежностью, я провёл щекой по его надплечью, которое отзывалось некоторой шершавостью из-за рубашки, а затем замер. Игривые локоны блондинистых волос мягко опустились на моё лицо. Я чувствовал, как колотится его сердце, либо же это колотилось моё — разобрать не смог; мы начали дышать в унисон: глубокое, но частое дыхание изредка прерывало только похрапывание развалившейся и крепко спящей в коридоре собаки. Чувствуя, как к глазам подступили слёзы, я закусил губу и тихо сказал: — Вы сияете.