Ничего, кроме правды

Воскресенье прошло в суете. Оно и к лучшему — вместо того, чтобы маяться в ожидании Ричи, Гэвин сгонял за продуктами, разгрёб кучу вещей, перекочевавшую прошлым вечером с кровати на диван, и тщательно убрался. Не удивительно, что к вечеру окончательно заебался, и, рухнув на диван, чтобы полежать пять минут перед тем, как отправиться в душ, моментально вырубился. Снилось что-то охуенно-приятное. Гэвин пробурчал невнятные проклятия и спрятал голову под подушку, спасаясь от настойчивой трели дверного звонка. Нахуй. Ещё пять минуточек… Трель умолкла. Воцарилась тишина. Можно счастливо выдохнуть, зарываясь в уютный плед. Кого черти принесли? Гости к нему не ходят, разве что кто-то из соседей ошибся адресом доставки… Гости. Ричи. Глаза моментально распахнулись, сердце сорвалось в бешеный бег, а сон слетел без остатка. Гэвин вскочил с дивана и заметался по комнате. Вот блядство! А вдруг Ричи уже ушёл? Гэвин рванул к двери, рывком распахнул её и успел. Ричи ждал в холле с крафтовым пакетом в руках. «Терпеливая досталась жестянка», — мысль окатила волной неожиданной нежности, которой Гэвин от себя не ожидал и к которой готов не был. Впрочем, как и ко всему остальному. В этот раз обошлось без бархатных пиджаков и сверкающих ботинок, но поверх чёрной водолазки жестянка надел белоснежную косуху, и это было… Охуенно это было, да. Вместе с радостью от встречи пришло и запоздалое осознание неловкого нюанса — заваливаясь на диван, джинсы Гэвин снял и стоял теперь на пороге в домашней застиранной футболке и боксёрах, как идиот. — Встречаешь во всеоружии? — Ричи подошёл ближе, сверкая жёлтым диодом и окидывая мохнатые Гэвиновы ноги долгим, крайне заинтересованным взглядом. — Во всеоружии, жестянка, я встречал бы тебя голый, помахивая стояком, ясно? — В следующий раз так и сделай. Может, я зайду?.. Гэвин торопливо отступил внутрь, посторонился и шутливо махнул рукой в приглашающем жесте. — Прошу! Вот проклятье. И помыться не успел, и одеться даже! Ну, заебись начало вечера. — Располагайся. Я сейчас вернусь, — пообещал он и скрылся в спальне. Чистые трусы, футболка и джинсы дожидались своего часа на кровати заранее. Жаль, Гэвин не догадался завести будильник, прежде чем падать на диван — ну, идиот, что тут ещё скажешь. — Я принёс вино и тириум. Есть бокалы? — голос Ричи, немного приглушённый хлипкой дверью, вывел Гэвина из лёгкого ступора. — Да, там… В шкафу со стеклянной дверцей. Он вихрем влетел в ванную. Заставлять Ричи ждать было стрёмно, поэтому пришлось ограничиться самой минимальной программой, вымыв только член и задницу. В идеале хорошо бы ускользнуть в душ попозже, когда дело дойдет до ебли, и Гэвин очень на это рассчитывал. Через пару минут он, одевшись и мельком глянув на себя в зеркало, скривился, пригладил волосы и вышел из спальни, готовый до последнего делать вид, что всё заебись. При виде Ричи решимость несколько поутихла, сердце тяжёло и гулко бухнуло в груди. Так странно было видеть его здесь, в привычной, домашней обстановке. Странно и приятно, да. Куртку Ричи снял. Он стоял спиной, разливал вино и тириум по бокалам, и Гэвин жадно оглаживал взглядом широкие плечи, тонкую талию, крепкие бёдра, судорожно и рвано выдыхая. Успокоиться бы… Да как тут успокоишься? Впрочем, после пары глотков вина — неплохого, надо признать, — и нескольких минут ничего не значащих разговоров о погоде он и правда немного расслабился. А уж когда взялся за готовку, дело пошло на лад. Ричи вызвался помочь, и Гэвин, хотя и не без сомнений, дал добро. Это оказалось так странно! Он не привык, чтобы кто-то, кроме него, хозяйничал на кухне, и вообще-то ожидал, что они будут больше мешать друг другу, толкаясь локтями, чем готовить. Но Ричи под руку не лез и не отвлекал — по крайней мере, специально. Гэвин и так постоянно ловил себя на том, что залипает то на аккуратных узких кистях, то на родинке на щеке, то на губах, когда Ричи что-то говорил. — Гэвин, ты меня слушаешь? Пригорает. Он моргнул, стряхивая странное, наполовину медитативное состояние. — А? Да, да, сейчас перемешаю. Как там соус? — Не знаю, — с сомнением протянул Ричи. — Я не стал скачивать патч AX400 по готовке. — Почему? — Гэвин перемешал фарш в глубокой сковороде и закрыл её крышкой. — Хотел приобрести этот опыт с тобой, что сделает навык персонализированным, направленным на твои предпочтения. Острое ты любишь или солёное, насколько насыщенный вкус… Понимаешь? Гэвин понимал. Понимал и таял, как кусок сливочного масла на сковороде. — Это, кхм, весьма мило. Он отвернулся от Ричи, перебирая пакетики с приправами, чтобы не светить полыхающие щёки. — Гэвин, — под носом у него материализовалась ложка с соусом, — попробуешь? Разве можно отказать? Тем более, что Ричи подошёл так близко, что почти коснулся грудью Гэвиновой спины, ещё и навис над плечом — вот зараза, явно сканировал всё подряд! Гэвин послушно открыл рот. Соус оказался неплох. Особенно в свете того, что пожрать с утра так и не получилось, всё некогда было. Гэвин сам не заметил, как облизал ложку дочиста. — Заебись! Соли бы чуток, и… …и он забыл, что хотел сказать, потому что тёплые, твёрдые руки развернули его голову, а потом сжали в объятиях; чёртова ложка куда-то подевалась, и стало совершенно похуй — куда; губы Ричи прижались к его губам — аккуратно и нежно, медленно углубляя поцелуй. И, когда Гэвин не выдержал первым, с силой притянул к себе Ричи и скользнул языком в чужой рот, собирая вкус чего-то синтетического и дурея от накатывающих чувств — можно было бы забыть не то что про готовку, но и день недели, и даже номер своего жетона. Ричи отстранился. Диод частил красно-жёлтым, губы блестели от слюны — его, синтетической, и Гэвина. Голубые глаза затопило чернотой, а обычно аккуратная причёска растрепалась, притом не случайно, Гэвин сам разворошил волосы Ричи пару мгновений назад. — Гэвин, соус… — Что? — Надо добавить его к мясу. — А может, ну его к чёрту? Закончим потом. Чуть позже. — Нет, быстро не получится. У меня большие планы. — Ох, бля-ядь, Ричи, — с губ сорвался стон. Отчаянно хотелось снять чёртовы джинсы и поебаться, тем более после таких-то авансов. — Пожалей кожаный мешок, у меня нет твоей выдержки. — Я ждал достаточно долго, теперь твоя очередь. Сними-ка крышку со сковороды. Чуть позже они устроились за столом напротив друг друга: Гэвин с вином и тарелкой пасты, Ричи с бокалом тириума. Сумерки за окном сгустились, стремительно отступив перед прохладной ночью. Всё вокруг растаяло во мраке, и только стол, освещённый лампой на длинном шнуре, выплывал из вязкой темноты. Лицо Ричи терялось в тени, но Гэвин видел диод, то и дело нервно сбивающийся на жёлтый, и изящные, длинные пальцы с аккуратными овалами ногтей, скользящие по тонкой стеклянной ножке бокала вверх и вниз. Спокойно смотреть на это было невозможно, но Гэвин не мог отвести взгляд. В крови бурлил адреналин, в груди звенело нетерпение, и даже есть особо не хотелось, хотя он и жевал, и глотал, и запивал пасту вином, но не замечал вкуса. Ричи молчал. Гэвин не знал, что сказать. Вообще-то они часто вот так сидели в кафешке, но всегда без… подтекста, да и разговор обычно лился сам собой. Сейчас всё ощущалось иначе. Гэвин не мог перестать думать о том, что всё это — лишь прелюдия, вот такая странная причуда любопытной жестянки. Делать вид, что Ричи просто так заглянул в гости — глупо, пошлые шутки или разговоры о делах явно были не к месту, ну и не о погоде же рассуждать, так? Ожидание скручивало внутренности в тугой нервный узел, и даже дышать иногда было нелегко. — Рассказать тебе что-нибудь? — предложил Ричи, окуная голову в тёплый свет лампы. Он мягко улыбался. Коннор бы сейчас точно склонил голову набок и прищурил глаза, усиливая эффект. Ричи так не делал никогда. Первые недели Гэвин собирал вот такие мелкие различия, помимо самых очевидных, вроде цвета глаз и того, что его жестянка упорно носила форму Киберлайф до тех пор, пока пиджак и рубашку не продырявил обдолбанный нарик, решивший, что пырнуть RK900 ножом — идея заебись. Теперь труднее было сказать, чем Коннор и Ричи похожи. Голос, мимика, движения, жесты, взгляд и, уж конечно, характер — как лето и зима, ей-богу! Маска прохладной вежливости и показного равнодушия ко всему, что не касалось работы, против лукавых улыбок, галантных комплиментов, шуток на грани с сарказмом и прямолинейная честность против тонких манипуляций — о, нет, эти две жестянки, хоть и сошли с одного конвейера, получились чертовски разными. — Гэвин? — Кхм, прости, я задумался. — Расскажешь, о чём? Соблазн отшутиться или свести всё к сексу был велик, но Гэвин вдруг ощутил в себе силы, чтобы сказать правду. — Вообще-то я думал о Конноре, — Ричи не пошевелился, но улыбка его тут же увяла и во взгляде промелькнуло что-то неуловимое, тёмное. Диод моментально забился тревожным алым. Лучше бы Гэвин молчал! — Нет-нет, не в том смысле, я… Блядь. Вы такие разные, и я охуеваю от того, что раньше мог вас перепутать. — А сейчас, значит, отличишь? — диод прокрутил жёлтый пару раз. — Да хоть с закрытыми глазами. — Ты же в курсе, что у нас одинаковый корпус и практически идентичный молд лица? — Я ещё в курсе, что ты так и не заменил поцарапанную панель на груди, и что на колене у тебя скол, небольшой, как ты выразился, косметический дефект, не влияющий на функциональность, но из-за него скин ложится неровно. Ричи издал странный звук. Что-то между лязгом и шипением. — Ты помнишь. — Конечно, помню, сам тебя в сервис-центр отвозил. Забудешь такое. Это ещё не говоря про тот случай с рукой! Ричи снова улыбнулся. Небесно-голубой свет на виске возвестил, что можно расслабиться. Гэвин вздохнул спокойнее, намотал спагетти на вилку. Одна, особенно длинная, вся в соусе, соскользнула и хлестнула по щеке, пока он втягивал ее в рот. Гэвин хотел было стереть след соуса пальцем, но Ричи резко подался вперёд, ложась грудью на край стола и снова ныряя в круг тёплого света: — Позволь мне? — выпалил он и… смутился, наверное — диод вспыхнул красным, даже скин на лице заглитчило. — Валяй, — разрешил Гэвин. И замер в ожидании. Стул напротив опустел. Ричи как-то очень быстро оказался за спиной, наклонился и лизнул щёку. Раз, другой, третий. Мир схлопнулся, всё потеряло смысл, кроме ощущений влажных, нежных касаний и бесконечного, пьянящего похлеще вина облегчения — ну, вот и всё, дождался, наконец-то! На плечи легли тёплые ладони, чуть сжали несколько раз, мягко разминая мышцы, и переместились на грудь. Кончики пальцев безошибочно отыскали соски, скрытые футболкой, обвели каждый по кругу и принялись дразнить, нажимая, поглаживая и пощипывая — не сильно, так, как надо, сбивая дыхание и ускоряя бег сердца. Хотелось видеть Ричи, его лицо и тело, хотелось раздеть или хотя бы дотронуться, и Гэвин вскинул руки, запуская пальцы в мягкие волосы, пока бархатно-нежный язык, закончив со щекой, скользил по его шее. — Мне нравится, как ты пахнешь, — прозвучало как-то странно, наверное, потому что говорил Ричи, не артикулируя — язык и губы были заняты, лаская и выцеловывая узоры на Гэвиновой шее. Боже! Чем мог пахнуть тридцатисемилетний мужик после того, как целый день намывал квартиру? Уж явно не розами. Гэвин дёрнулся в кольце тёплых рук, порываясь встать: — В душ бы сходить. Не успел, извини, замотался… Отпустишь, Рич? — Не надо, мне нравится так, — прошелестел тот в ответ и, словно в подтверждение сказанного, вдруг цапнул запястье, поднял руку Гэвина вверх и уткнулся носом в его футболку, прямо рядом с подмышкой. Гэвин снова рванулся, зашипел: — Ты что, блядь, творишь? Пальцы Ричи скользнули вниз. Гэвин судорожно вдохнул, длинно выдохнул и, подняв руки, снова прикрыл глаза, чувствуя, как ткань скользит вверх по рёбрам, спине и груди, по шее и лицу. — Беру образцы, калибрую интенсивность и локализацию касаний, анализирую эрогенные зоны. У тебя очень чувствительные соски, Гэвин, и мне нравится, какой ты отзывчивый. Насколько мне известно, всё вместе это называется прелюдией. — Ох, бля-ядь, — выдохнул он, потому что Ричи вернулся к упомянутым соскам и легонько погладил кончиками пальцев, почти невесомо, но теперь, без преграды в виде ткани, каждое движение отзывалось краткой вспышкой удовольствия, — что, прямо здесь? — Ты прав, пора переместиться в спальню. Всё, что было в голове разумного, какие-то связные мысли, планы, сомнения — сдуло одним резким порывом, словно сухие листья, и осталось главное: он, Ричи и то, что росло, ширилось и разгоралось между ними долгие месяцы, ещё не названное, но сильное и необратимое, пустившее корни в самую душу давным-давно, сдерживаемое изо всех сил, нежное, настоящее, правильное. Ричи потянул его за собой, и он пошёл. Затем была спальня, тёмная и выстуженная — Гэвин забыл закрыть окно, и осенняя прохлада пропитала комнату, сделала пол ледяным, а постель — немного влажной. Ветер врывался в окно с тихим присвистом, портьеры беспокойно вздымались и опадали под порывами. Гэвин остро ощущал запах дождя, стирального порошка, нагретого пластика и собственного пота, смягчённого дезодорантом. Затем был Ричи — в скудном свете ночника он казался почти нереальным, и Гэвин смотрел, как тот раздевается, не отрываясь, пытаясь не моргать, чтобы видение не исчезло вдруг, как сон на рассвете. Ричи потянул наверх чёрную водолазку, и на миг его лицо скрылось за тканью, а потом возникло снова, с окончательно растрёпанными волосами, лёгким треском статики и вспыхнувшей на миг голубой искрой, которую Гэвин то ли увидел, то ли домыслил — он уже не был уверен ни в чём. Нагота Ричи ударила под дых, полностью обезоружила, и Гэвин сел на кровать, подогнув под себя ногу. Хотелось остановить Ричи, чтобы дать себе время выдохнуть и привыкнуть к виду широких плеч, и груди с маленькими, аккуратными сосками, и рельефу пресса, плоскому животу, на котором, в отличие от рук, волос совсем не было, зато были созвездия родинок. Но сказать он не мог ни слова, язык не слушался, во рту стало сухо, и стоило большого труда накопить слюны, чтобы сглотнуть, когда пальцы Ричи ловко расправились с ремнём, болтами и молнией джинсов, а сам он выскользнул и из них, и из белья. Гэвин успел заметить, что он носит, кажется, белоснежные хипсы. Затем был стыд, когда Ричи раздевал Гэвина, гладил холодную кожу твёрдыми ладонями и накрывал его тело своим, согревая не только теплом, но и поцелуями, от которых кровь вскипала, бурлила и пылала. Затем был жар, когда Гэвин совсем согрелся и Ричи стал вылизывать его, задерживаясь на напряжённых горошинах сосков и животе, иногда срываясь на хрип и статический треск и принимаясь целовать всё, что попадало под губы. Но, стоило под губы попасть члену, хрип вырвался уже из Гэвиновой груди, и пришлось прикусить ладонь, чтобы отвлечься от ощущения медленного скольжения, и влажности, и тесноты — боль от укуса помогла удержаться и не толкнуться вверх. Это и не понадобилось: Ричи принял глубоко и до конца, насадился горлом, ещё и языком умудрился прижать плотнее. Гэвин смотрел куда-то, кажется, на ровный квадрат потолка с двумя швами от плит перекрытия, потому что, глянув вниз, на то, как губы Ричи обхватывают его, спустил бы сразу. Хотелось, чтобы всё продлилось подольше. Затем были долгие поцелуи, пока пластиковые пальцы — теперь перламутрово-белые, с нежно сияющими голубоватым светом стыками, — неторопливо растягивали тугие, отвыкшие от таких ласк мышцы, проворачивались, скользили внутрь и наружу, а другая рука, тоже без скина, накрывала член, поглаживая влажную, скользкую от предэякулята головку. Затем снова был Ричи. Ричи, Ричи… Его губы, его руки, его ствол, который Гэвин так и не успел рассмотреть, но теперь ощущал каждый дюйм из обещанных семи с половиной. Последний раз секс был давно, и, если бы Ричи поторопился, Гэвину пришлось бы несладко. Но тот совсем не спешил, позволяя привыкнуть к ощущению заполненности, к плавным толчкам, давая время, чтобы расслабиться и отдаться моменту полностью. Спальню наполнили пошлые звуки: ритмичные шлепки кожи о скин, сбившееся дыхание и хриплые стоны. Ричи жадно ловил каждый из них, сверкал алым диодом в уютном полумраке и смотрел так ласково, что сердце то замирало, то неслось в рваном ускоренном темпе. Затем должен был быть оргазм, оглушительный и яркий, но стоило подобраться к самому пику, Ричи отстранился, выпустил Гэвина из объятий и лёг рядом. Всё естество, и тело, и сердце разом ощутили пустоту. — Давай так, Гэвин, — негромкий голос донёсся до затуманенного сознания как через толстый слой ваты. Сердце, успевшее замедлить ритм, сорвалось в бег снова, когда Ричи потянул Гэвина на себя, приглашающе раздвигая ноги. Он сам не понял, как пальцы оказались во рту жестянки, где юркий язык старательно облизывал их, щедро делясь искусственной слюной. Самообладания хватило на несколько поцелуев и на то, чтобы подложить подушку под Ричеву поясницу. — О, господи, Ричи, Рич, какой ты, детка, хороший мой, мой, — слова лились бессвязным потоком вперемешку с поцелуями, пока пальцы неловко кружили, смазывая, поглаживая, немного толкаясь внутрь на пробу. — Ну же, Гэвин. Смелее. — Жестянка, — нежно выдохнул он и вошел, поражённо охнув — ощущалось и похоже, и немного иначе, чем он привык. Корпус ощутимо нагрелся, да и сам Гэвин плавился в густом жаре желания. Усыпанный родинками бледный скин под его ладонями сползал неровными пятнами, открывая поцарапанную панель и потёртости рядом с колечком тириумного насоса — о, это был неудачный день, как раз тогда пришлось менять руку. Ричи был под ним, позволял целовать, трогать и трахать, горячий и твёрдый, ласковый и нежный, просто невероятно охуенный, как спортивная тачка, на которой Гэвину удалось прокатиться всего раз в жизни. Ощущение восторга от осознания невероятной мощи, послушной малейшему движению руки, он помнил до сих пор, но с Ричи оказалось ещё лучше, ведь он не просто был послушен, а сам хотел стать ближе. Затем была лавина кайфа, накрывшая с головой, и руки Ричи гладили Гэвина по мокрой спине, когда он кончал, содрогаясь всем телом и теряя связь с реальностью. Жестковатые гладкие губы целовали висок, пока он остывал, шептали слова, смысл которых не доходил до сознания, опалённого яркой вспышкой удовольствия. — Пиздец, — резюмировал Гэвин, едва отдышавшись. — Рич, могу я что-то сделать для тебя? — Ты всё уже сделал, — мягко фыркнул тот в ответ. — В моей программе есть функция симуляции оргазма, но ты любишь честность, так что… — То есть, тебе от этого — ничего? Никакого кайфа? — О, кайфа у меня было предостаточно, больше, чем я предполагал, исходя из преконструкций. Мне хорошо, правда. Но я рад, что тебя это волнует. — Мы к этому ещё вернёмся. — Да-да. А сейчас — в душ и спать. Забота и внимание к мелочам показались странными с непривычки, но Гэвин знал, что это пройдёт. Он оценил и стакан воды, и сигареты с зажигалкой, принесённые с кухни. Через полчаса, когда они вдоволь наплескались в душе — правда, больше тискались, чем мылись, — Гэвин нежился в объятиях, наслаждаясь теплом нагретой постели и приятной усталостью. Неудержимо клонило в сон, но на самом краю сознания застряла тревожная мысль, и он прикусил губу, раздумывая, стоит ли озвучивать её или нет. И всё-таки решился: — Так ты что, увольняться-то не передумал? — Увольняться? Ты о чём? — Разговоры с Фаулером, куча бумажек, запросы в архив — думал, я не замечу? Ричи ответил не сразу. Страх тут же запустил в душу холодные скользкие щупальца. — Речь шла о твоём повышении, Гэвин. И, если тебе интересно, вероятность его получения почти восемьдесят один процент. Казалось, что лучше уже быть не может. Но могло и было, и вместе со смехом из груди выпал острый шип, который Гэвин долго носил в самом сердце. — Значит, ты никуда не уходишь? Да? Ричи посерьёзнел, обхватил щёки Гэвина горячими ладонями. — Я буду рядом, Гэвин, и никуда не уйду. — Обещаешь? — выдохнул он, думая свести всё в шутку и впервые в жизни не зная, как. — Обещаю, — уверенно произнёс Ричи и притянул Гэвина к себе для ещё одного поцелуя. Ну, не одного, конечно. А затем наступило утро, пролетел день, и следом ещё много, много дней: дождливых, снежных, солнечных, жарких, ветреных, удачных и не очень, и в каждом из них была любовь.