Цветы ненастья

      Очередная строка была перечеркнута. Все было неправильно. Слишком тривиальные слова. Магистериум сочтет, что он просто не подготовился к заседанию как следует. Нужно снова все продумать. Снова попытаться изложить все на бумаге.       «Вопрос, связанный с Каринусом, имеет чрезвычайную важность, поскольку…»       — Вишанте каффас, это даже слушать никто не будет.       Магистр Гардений Флор со всей возможной грацией аристократа смял листок бумаги и швырнул в стену. Комок с глухим стуком упал на дно расписной вазы.       Гардений вздохнул. Нет, с таким отношением к делу он далеко не уйдет. Нужно держать себя в руках. Нужно себя контролировать. И, может быть, отвлечься от этой речи о Каринусе, потому что толку все равно пока никакого.       Легкий ветерок, залетевший в раскрытое окно, колыхал лепестки и бутоны стоявших на столе цветов. В поместье Флоров не было ни единого уголка без цветов и растений: род Гардения пронес через века странную любовь ко всему, что имело листья. Растения были под окнами, в мраморных горшках, в хрупких вазочках, в гостиных, даже в ванных комнатах — везде. Весь дом усилиями матери порой напоминал оранжерею, хотя таковая, конечно, тоже была: огромная, переполненная растениями со всех уголков Тедаса, окруженная заботой слуг и хозяев — несомненный предмет гордости Флоров. Гардения все эти цветы невероятно раздражали (хорошо хоть он не принимался чихать от пыльцы, как одна его тетушка), но он скрепя сердце следовал семейной традиции. Хотя в своем кабинете он позволял держать только небольшой букет из фрезии и лаванды: фамильные фиолетово-пурпурные цвета вносили нужный акцент, а легкий запах успокаивал нервы. Это для Гардения было крайне важно, особенно после многочасовых заседаний в Магистериуме. Даже несмотря на его любовь к политике, которую Гардений обожал так же, как большинство его предков обожали цветы.       Флоры уже много веков просто присутствовали в Магистериуме. Как плитка на стенах: изящно, добротно и безо всяких амбиций. Их род, к сожалению, был больше сосредоточен на служении Уртемиэлю и покровительстве искусствам. Гардений считал величайшей насмешкой то, что он, человек великого политического ума, появился в роду цветоводов, которые почти в каждом поколении давали всем детям идиотские цветочные имена и слишком мало занимались настоящими делами.       Отец, например, с облегчением передал Гардению место в Магистериуме и посвящал все свое время каким-то исследованиям лириума. Мать с удовольствием следила за делами поместья и разводила вездесущие цветы. Младшие брат и сестра Гардения стали послушниками в храме Уртемиэля, едва достигнув отрочества. В общем, следить за положением Флоров среди прочих родов вообще никто не собирался. Гардений азартно подхватил эту ношу и уже три года пытался прославить их род хоть чем-то, кроме идиотских имен.       Жаль только, что боги обделили его умением сходу произносить великолепные речи. Приходилось подолгу конструировать их в голове, возводить по кирпичику, представлять все возможные ответы на его слова… Это злило Гардения. В Магистериуме было полно людей куда глупее его, но эти люди разговаривали легче и свободнее. Впрочем, в роду Флоров было мало ораторов, да и родственники Гардения были как на подбор неразговорчивые и тихие. Как и он сам. Но ему нельзя было отмалчиваться в сторонке, когда остальные решали судьбу Империи…       — Мой господин, прошу прощения, — негромкий голос раба отвлек Гардения. — К вам господин Лоренций.       Отвлекшись от созерцания зеленых зарослей за окном, Гардений обернулся и заметил знакомую фигуру брата. Как всегда, Лоренций принес с собой дыхание фимиама: с годами запах храмовых благовоний пропитал его почти насквозь. Он с неожиданной строгостью заметил, чуть повернув голову:       — Ты допустил ошибку, раб. Я Архитектор Мастерских Красоты.       Тот послушно склонил голову:       — Простите, мой господин Архитектор.       Тот только махнул рукой, прошел в комнату и сел на диван. Раб благоразумно поспешил исчезнуть.       Гардений всмотрелся в брата повнимательнее. Что-то было не так. Лоренций был одет в простую черную мантию (слишком простую для него), почти без украшений — только небольшие золотые кольца блестели в ушах. Лицо его было сумрачно, под глазами пролегли темные круги, и он до хруста сжимал пальцы. Это так он радовался долгожданному назначению?       — Полагаю, — Гардений сел в кресло напротив него, — тебя можно поздравить. Вся эта многолетняя волокита со службой в храме Уртемиэля наконец увенчалась успехом?       Лоренций поднял на него взгляд. Его черные глаза смотрели очень недружелюбно.       — Я бы не стал называть свое служение волокитой. Впрочем, тебе это давно могло быть известно, если бы ты интересовался такими вопросами.       Гардений закатил глаза:       — Только давай без этих речей про величие искусства. Мне и так есть чем заняться.       — Я не удивлен, — Лоренций глянул на перечеркнутые черновики. — Скоро ведь заседание Магистериума — а ты, должно быть, силишься поупражняться в риторике.       — К делу, — с нажимом произнес Гардений.       Лоренций вдруг принялся разглядывать комнату. Он смотрел на темное дерево шкафа, ровную гладь стола, еле подрагивающие на ветру лепестки фрезии — куда угодно, только не на Гардения. Он чего-то боялся? Он что-то знал? Это могло изменить ход следующего заседания? Хотя какое отношение его брат имеет к Магистериуму, он вообще никогда не интересовался политикой… но попытаться стоило.       — Это связано с заседанием, так? — спросил Гардений. Лоренций резко повернул к нему голову:       — У тебя вообще нет других мыслей, кроме как о Магистериуме? Ты в состоянии думать хоть о чем-то… — Он опустил ладонь вниз и выдохнул несколько раз, успокаиваясь. — Извини. Твоя мысль в чем-то правильная. Мне не стоило так реагировать.       Да, что-то было не так. Флоры всегда были спокойны. Вывести из себя их могло только что-то ужасное — или реки вина. Но было утро, и Лоренций был совершенно трезв. Гардений, впрочем, никогда и не видел его пьяным, но до него доходили сплетни о богемных попойках и кутежах с участием брата.       — И все же… что-то случилось.       Гардений не задавал вопрос, он утверждал. И Лоренций кивнул — почти бессильно.       — Да.       Повисла тишина. Гардений раздраженно поинтересовался:       — Ты сам расскажешь — или мне задавать наводящие вопросы?       Лоренций сжал губы в какой-то болезненной гримасе, явно недовольный его тоном. Выдохнул. Проговорил как мог спокойно:       — Я стал Архитектором Мастерских Красоты.       — Я это уже понял.       Снова гримаса.       — Я нарушу правила тайны, но… вступая в сан, верховный жрец Уртемиэля должен пройти особый ритуал. Разглядеть истинную Красоту в человеке. В каждой его частичке, в каждой кости, в каждой капле крови…       — То есть принести кого-то в жертву, — равнодушно пожал плечами Гардений. — Что ж, это имеет смысл. Тебя это так потрясло?       Он ничуть не был удивлен. Жертва — естественный и логичный дар богам за их дары. Ей рады и требовательный Тот, и достопочтенный Думат, и утонченный Уртемиэль. Если это способ познать Красоту — почему бы, собственно, и нет. Что могло так задеть Лоренция? Он никогда не придавал значения жизням жертвенных рабов…       Но сейчас он был бледен, постоянно отводил глаза, пальцы нервно дрожали. Спокойствие уходило, уступая место все более заметному страху.       — Лоренций, — качнул головой Гардений, — ты что, первый раз принес кого-то в жертву? Ты вообще чем занимался все эти годы?       Черные глаза брата вдруг сверкнули ненавистью.       — Я пытался постичь замысел Уртемиэля. Я искал его в книгах, песнях, движениях кисти, камня и металла… я его даже находил. Это последнее испытание должно было открыть мне глаза и наградить истинным пониманием сути вещей. — Лоренций вдруг отвернулся. — Но я ее не понимаю. Меня явно кто-то подставил, это не должна была быть она, это…       — Минуту, — Гардений сразу выцепил в бессмысленной речи нужные слова. — Она? Кто она?       Лоренций не поднимал на него глаз.       — Я должен был принести в жертву одну из послушниц храма. Я не знал, какую. Мне даже дела до этого не было. Она все равно будет согласна…       — И что, это оказалась какая-то из твоих случайных женщин, и тебя теперь гложет совесть?       Это даже звучало смешно. Неужели он не в состоянии переступить через это мимолетное увлечение и…       Их взгляды встретились. Глаза Лоренция были чернее, чем когда-либо.       — Это была Астра. Астра Флор, — еле слышно прибавил он.       Гардений застыл, где сидел. Он даже забыл, что надо дышать: еле слышный издалека запах фрезии и лаванды перестал ощущаться.       Астра. Младшая сестра Флоров. Милое, незлобивое дитя, с головой влюбленное в искусство и Красоту. Она была похожа на Лоренция, но тот делил любовь к искусству с разнузданными выходками; Астра же была кроткой и смирной девой. Идеальная послушница. Идеальная жрица. Идеальная жена. Никаких амбиций, одно только послушание. Гардений и подумать не мог, что с ней может что-то случиться… что-то настолько ужасное…       — Ты принес в жертву нашу сестру?! — крикнул он. Запоздало подумал, что не стоило так громко об этом орать, но было уже поздно.       Впрочем, вокруг все еще царила спокойная тишина. Легкий ветерок все так же колыхал бутоны и листья.       Лоренций стиснул ладони и забормотал:       — Я не знал, что это будет она. Как только узнал, сразу начал требовать, чтобы Астру заменили другой. Мне отказали: жертва должна быть важной, осязаемой, дорогой сердцу, иначе это и не жертва вовсе… — Глаза его влажно заблестели. — Это должен быть ближайший из всех людей, сказала Астра. Тот, кого… кто действительно важен. Она похлопала меня по руке, — он неосознанно повторил этот жест, — и сказала, что согласилась на это сама. Что для нее будет величайшим счастьем умереть во имя Красоты и этим мне помочь. Она… — Лоренций запнулся: голос начал дрожать. — Я хотел, я пытался ее отговорить, но она сказала, что все будет хорошо… все будет так, как надо…       Он закрыл лицо ладонями, окончательно теряя способность говорить. Гардений и не думал его утешать: он сидел, оглушенный новостью, и дышал с большим трудом. Запахи и звуки извне еле возвращались.       Лоренция же как прорвало, и он бормотал, захлебываясь слезами:       — Мне даже вино не помогло: я смотрел на Астру и молился, чтобы у меня не слишком дрожали руки. Они все равно дрожали. Нужно было отсекать все лишнее и изучать шаг за шагом, ничего не пропуская… — Истерический всхлип. — Она лежала передо мной, нагая и совершенно спокойная. Она ничего не боялась. Смотрела на меня своими изумрудными глазами и… — Снова всхлип. — Сначала отсечь прядь волос. Длинный черный локон, здоровый, блестящий…       — Заткнись, — сипло сказал Гардений, но брат его не услышал и продолжал:       — Фаланга безымянного пальца. Мизинец. Тонкие, нежные пальцы, аккуратные ногти…       — Заткнись, я тебя умоляю! — Гардений потянулся через стол и схватил его за грудки. — Хватит! Не надо описывать всего!       Он почувствовал, как ему на руки падают горячие капли слез.       — Я не могу, — всхлипывал Лоренций, даже не пытаясь высвободиться, — не могу забыть этого… Ее лицо, застывший в крике ужаса рот… ее белые, драгоценные ребра…       — Заткнись, ублюдок!       Гардений резко притянул брата к себе, высвободил одну руку и крепко ударил по лицу. Лоренций боднул головой, но не вырвался — и Гардений ударил снова. Его рука не привыкла к ударам, было больно — но остановиться он бы не смог и не захотел. Астра погибла, превратилась из прекрасной девушки в груду мяса и костей, разложенных или разбросанных где-то в храме Уртемиэля. Кроткой и милой Астры больше нет. Гардений никогда не любил ее так же сильно, как сейчас — и понимал, что для этой любви теперь уже слишком поздно.       Но не поздно излить свой гнев на Лоренция, который посмел ее убить.       Посмел убить ту, что якобы была ему ближе всех…       Лоренций поначалу то ли не мог, то ли не хотел останавливать брата. Может, он понимал справедливость этих ударов. Но после того, как его челюсть неприятно хрустнула, он перехватил руку Гардения, затем вторую, больно сжал и выкрутил обе. Силы у него, оказывается, было в достатке. Затем Лоренций оттолкнул брата к стене, не обращая внимания на его болезненный стон, и бессильно опустился на пол. Гардений сразу обдал себя исцеляющим заклинанием и, набравшись силы, поднялся на ноги. Он обошел брата как можно дальше, сел за стол и вцепился себе в виски. Нос снова ощутил успокаивающий аромат.       Теперь он уже никогда не поможет.       — Я знаю, что она была согласна умереть, — прошептал Лоренций за его спиной. — Что таков был замысел Уртемиэля. Что таковы правила многих веков. Что таков путь всех Архитекторов Мастерских Красоты до меня и после меня. Но это… — Он снова всхлипнул. — Я молился, чтобы она умерла не напрасно. Но я не вижу. Не чувствую смысла ее жертвы. Не понимаю замысла Владыки. Ничего не понимаю…       Он был искренне убит горем, это чувствовалось. Лоренций никогда не был склонен лгать, и сейчас бы ему на это просто не хватило сил. Но Гардению не было дела до его страданий. По сравнению со смертью Астры все казалось неважным.       — Проваливай отсюда, — сказал он, не глядя на брата. — И не надейся, что я появлюсь хоть на одной твоей церемонии.       Он был уверен, что разговор на этом закончится, Лоренций поднимется и уйдет. Но повисла долгая пауза. Прошло несколько минут, прежде чем сзади Гардения наконец послышалось шевеление. Лоренций поднялся на ноги, подошел к большому зеркалу в пол — Гардений увидел это боковым зрением — и, всхлипнув, тихо проговорил:       — Есть еще один вопрос. Он важен… для тебя.       — Что может быть важнее смерти Астры? — вскрикнул Гардений. — Теперь мне придется как-то объяснять это родителям, да и всем остальным… я же не позволю тебе рассказывать, как ты резал ее на части! Нужно хотя бы придать этому достойный вид…       — Да, — с неожиданной злобой выдохнул Лоренций, — это для тебя куда важнее.       — Говори, что хотел, и проваливай отсюда.       Лоренций выдохнул. Краем глаза Гардений заметил вспышку исцеляющей магии: брат, похоже, первым делом собрался привести свое драгоценное лицо в порядок.       «Даже сейчас ему есть до этого дело».       — Тебе должно быть известно, — бесцветным голосом проговорил Лоренций, — что верховный жрец всегда получает место в Магистериуме. И я получил свое.       Гардений резко развернулся к нему.       — Что? Ты отнял наше место?       — Нет. — Лоренций поморщился, и его отражение тоже. — Ты сохранишь свое, я на него не претендую — и никогда не претендовал.       Гардений расправил плечи, остывая.       — Хм. Тогда это неплохая новость. Теперь у нашей семьи два места в Магистериуме, и мы можем выступать единым фронтом ради…       Лоренций поднял ладонь вверх, останавливая его — и не отводя взгляд от зеркала.       — Нет. — Его черные глаза, все еще влажные от слез, теперь смотрели равнодушно. — Ты действуешь от имени рода Флор. А еще больше — от имени собственных амбиций, которые застят тебе глаза.       — Да как ты…       — Я же — голос Владыки Уртемиэля. Архитектор Мастерских Красоты. — Голос Лоренция был все таким же равнодушным и бесцветным: истерику как рукой сняло. — И я буду принимать решение так, как будет угодно Уртемиэлю, а не тебе.       — Ты еще смеешь ставить мне условия после того, что ты сделал? — Гардений снова сжал руки в кулаки. Лоренций наконец перестал созерцать свое отражение и развернулся к брату.       — Это лишь предупреждение. Меня никогда не интересовали твои политические игры — и теперь ты точно меня в них не втянешь. Просто даю тебе об этом знать.       — Чудесно. А теперь уходи отсюда и не возвращайся. Надеюсь, — Гардений скрипнул зубами от злости, — на тебя свалится балка, или кирпич, или еще что-то такое.       Во взгляде Лоренция промелькнуло сочувствие — лишь на краткий миг.       — Я строю так, чтобы балки и кирпичи не падали. Прощай, брат.       Гардений не удостоил его ответом. Он лишь смотрел, как Лоренций уходит. Слышал, как колышется его черная мантия, как постепенно тает в воздухе запах фимиама.       «Ему ведь даже ничего не будет за убийство сестры: он действовал согласно правилам. И Астра была согласна. Астра, дурочка, зачем же ты…»       Глаза Гардения тоже начали наливаться слезами. Он не мог себе позволить плакать при брате, да и одному было стыдновато — но сдерживать всю боль внутри уже не хватало сил. Как же так вышло…       «Ее убийца будет сидеть со мной в Магистериуме — и сметь не соглашаться с каждым моим словом! Как будто у меня и без того было мало проблем!»       Зеркало, в которое смотрелся Лоренций, теперь хотелось разбить. Оно словно было осквернено им, хотя Лоренций и пальцем не дотронулся до рамы или стекла.       Астра больше никогда в него не посмотрится.       Никогда.       По лицу побежала тонкая струйка. Гардений и забыл, каково это — плакать.       «Как же теперь преподнести все это отцу и матери… Иногда быть старшим сыном так трудно».       Впрочем, тут же подумал Гардений, удивятся ли они? Астра и Лоренций четырнадцать лет служили Уртемиэлю, и семья это приветствовала. Если Астре было угодно принести себя в жертву — пусть и рукой брата — то она поступила так, как должно. Так, как было угодно Уртемиэлю.       Гардений почти услышал, как родители говорят эти слова, печально кивая. Из его горла вырвался громкий и нервный всхлип.       «Ты не должна была…»       Мимоходом осмотрев комнату, он заметил на столе зачеркнутые черновики речи для Магистериума. Они быстро исчезли в призванном магическом пламени.       «Я буду биться за тебя, Астра. Если надо, то и против Лоренция. Мне проще лишиться вас обоих сразу».       Гардений утер слезу. Рыдания все еще раздирали его изнутри, но теперь вернулась привычная решимость.       «И если ты ляпнешь на заседании Магистериума что-то не то, Лоренций, у меня не будет ни единой причины оставить тебя в живых».       В эту ночь Гардения мучили кошмары. Он видел, как вся семья Флоров собирается вместе — как много лет назад, когда отец и мать еще были молоды, а их дети были детьми. Астра еще совсем крошка, невинное семилетнее дитя с сияющими глазами и куклой в руках. Лоренций на пару лет постарше, тихий, поглощенный своими набросками, пальцы опять перемазаны чем-то черным — наверное, углем. И Гардений, на пару лет старше его — но уже облеченный титулом старшего брата и хранителя традиций. И он некрасивым ломающимся голосом собирает всех вместе и требует, чтобы семья была заодно. Укрепляла свое влияние. Держала лицо. Была достойна всех высот. Ломающийся голос тринадцатилетнего Гардения звучит довольно жалко, и речь он, как видно, не продумал до конца, потому что слова выходят слишком глупыми. Не имеют нужного эффекта. Он говорит даже хуже, чем говорил в том возрасте… Но отец и мать благодушно кивают, не особенно вслушиваясь в слова, а брат и сестра погружены в свои занятия.       И вдруг Лоренций непонятно откуда достает нож и сжимает его в руке. Ровно смотрит на остальных, словно прикидывая, кого убить первым. И снова никто не удивлен — кроме Гардения. Он окрикивает брата, бросается к нему, требует вести себя прилично… и вдруг малышка Астра говорит:       — Все хорошо. Так надо.       И ее зеленые глаза сияют уверенностью.       Лоренций нерешительно кивает, глядя на нее — и наносит удар. Нож пронзает грудную клетку Астры, течет кровь. Астра бессильно закрывает глаза и падает в руки Лоренция… которые чернеют сами собой. Это не уголь.       Он поворачивает лицо к Гардению. Глаза тоже чернеют — и не только зрачки.       — Так надо, — говорит он неожиданно хрипло. Совсем не похож на себя десятилетнего, не похож на себя вообще…       Гардений пытается выбить нож из чернеющей руки, но все тщетно. В ужасе оборачивается на родителей, но те продолжают благодушно кивать, словно все и правда идет как надо. Лоренций заносит над братом нож…       …и Гардений просыпается в холодном поту.