Цветы ненастья

      Их было трое.       — Город! Не Золотой! Черный! Черный! Не Золотой!       Безумец тряс головой, махал руками, пытался доказать. Кричал о том, что не имело смысла.       Какой город? Какое золото? Глупо. Не может быть.       Дозорный оскалился, прорычал что-то себе под нос, поскреб черные пластины на груди. Он редко говорил, но рычал все чаще.       Плохой знак.       Архитектор не кричал и не скалился. Не было смысла.       Смысл был в том, чтобы идти дальше. Вперед. Вглубь.       — Вперед, — сказал он, ни к кому не обращаясь. И так понятно.       — Нет! — Безумец впился когтями ему в плечо, развернул к себе. — Не Золотой! Черный!       — Да, — кивнул Архитектор. — Пойдем. Вперед.       Он знал, что с Безумцем бесполезно спорить. Пусть машет руками, пусть кричит и трясет головой, но идет куда надо.       Остальное неважно.       — Не Золотой! Черный!       — Хватит! — Дозорный вцепился в Безумца — еще крепче, чем тот в Архитектора. — Твоя вина! Ты видел Город! Ты сделал мрак Черным!       Архитектор не понял ни слова. Город? Мрак? Почему это важнее, чем идти вперед?       Безумец вдруг дернулся и завизжал — резко, громко, как твари на гномьих тропах:       — Ложь! Врешь! Ты видел Город! Ты сам — Черный! Ты, ты, ты!       Страшный, жуткий визг. Но Дозорный не испугался. Полоснул Безумца когтями, как врага.       Архитектор сделал шаг назад.       Как врага? Нет, неправильно. Они не враги. Они похожи. Они одинаковые. Они трое — собратья.       Братья?       Безумец вскрикнул. Глянул на следы когтей на своей груди.       И завизжал — так дико, что сновавшие вдалеке твари разбежались.       А потом вдруг обхватил пальцами шею Дозорного и начал сжимать. Хрип. Дозорный пытался вырваться и не мог: Безумец был сильнее. Обмяк.       Архитектор снова шагнул назад.       Они не враги. Почему нападают друг на друга?       Что происходит?..       Безумец раскрыл рот — широко, сильно. Порвалась кожа на лице. Сверкнули зубы. Вцепился в горло Дозорного и оторвал кусок, разбрызгав кровь. Потом еще и еще. Насыщался, как тварь.       Архитектор зажал рот рукой. Только не кричать. Безумец услышит и сожрет его тоже.       Бежать.       Вперед.       Куда угодно.       Лишь бы Безумец его не догнал.       Бежать вдаль, не останавливаясь, не оглядываясь. В тишину. Во мрак.       Мрак — черный?..       Бежать туда, где никого нет, где не шипит лава, где не бродят странные гномоподобные существа. Где нет ничего.       Где нет Города, чем бы он ни был.       Бежать — и забыть, забыть, забыть то, что он увидел.       Собратья нападают друг на друга.       Собратья едят друг друга.       Неправильно.       Не должно быть.       Больно.       Больно.       Больно.       Все вокруг — черное…       В голове бьется песня — странная, дикая, ужасно красивая. Раньше билась громче. Теперь слишком больно. Слишком страшно. Это сильнее звука.       И это не прекратить.       Архитектор хотел найти спокойное место. Где тихо. Где безопасно. Где собратья не едят друг друга. Но где такое место?..       Потом он устал бежать. Просто шел. Идти было не так тяжело.       Но он забыл, куда хотел идти.       Туда, где свет? Туда, где темно? Туда, где сквозняк?       Где безопасно?       Есть такое место?       Он шел слишком долго и быстро. Идти стало больно. Из ступней сочилась кровь. Плохо. Его смогут найти по следам. Нельзя, чтобы его нашли.       Надо остановиться. Перевести дух.       Архитектор увидел гномьи ворота — и пустой город за ними. Он видел немало таких. Гномы боялись существ, похожих на них, убивали и умирали от их рук. Города пустели.       Пустота — это хорошо. Безопасно.       Это не Город.       Архитектор шел по опустевшим залам. Дышалось ровнее. Спокойнее.       Вдруг песня в голове шевельнулась.       Кто-то рядом.       Он обернулся.       Несколько существ, похожих на гномов, стояли вдалеке. Смотрели на него. Не нападали.       Он чувствовал, что они не знают, нападать или нет. Поднял руку вверх.       Не надо нападать.       Они стояли и не шевелились.       Архитектор сделал шаг назад. Существа не шевелились.       Они не хотели нападать.       Они тоже слышали песню?       Архитектор развернулся, сделал еще несколько шагов, снова обернулся. Существа смотрели на него. Не хотели нападать.       Не враги?       Собратья?       Нападут, когда он не ожидает?..       Архитектор снова отвернулся и пошел дальше. Песня не шевелилась.       Не нападут. Пока что.       Сил осталось совсем мало. Архитектор прислонился к колонне. Выдохнул. Коснулся пальцами камня. Линии резца — ровные, четкие, с угловатым орнаментом. Древняя эпоха.       Откуда он это знал?       Он убрал руку. Всмотрелся в узор повнимательнее. Незнакомый.       На нем — черные разводы.       Черный.       Архитектор прошел дальше, в здание. Там было темно. Тихо. Хорошо.       Вдруг что-то блеснуло на стене. Он обернулся.       Со стены на него смотрело существо — высокое, с длинными руками, в черных лохмотьях. Знакомо. Архитектор опустил глаза. У него были такие же руки и такие же лохмотья. Снова посмотрел на стену и увидел существо. Медленно провел рукой рядом с лицом. Существо сделало так же. Дернулся — и существо тоже дернулось.       Он видел… себя?       Нет, нет, нет, нет…       Архитектор коснулся стены рукой, и существо — он? — тоже потянулось коснуться. Гладкое на ощупь, ровное, прохладное.       Зеркало.       В зеркале — отражение.       В зеркале — правда.       Он отшатнулся. Стало страшно — но он не понимал, почему. Зеркало не враг. Зеркало не нападет.       А тот, кто в отражении?..       Архитектор снова подошел поближе, всмотрелся как следует. Его руки, его лохмотья, его ступни. Это он. Но лицо… это его лицо?       Раньше было другое…       Архитектор опустил глаза. В черных лохмотьях кое-где была заметна лиловая ткань. Пробегала по груди, как…       Он коснулся ее рукой.       Кровь струится по телу упорядоченно, как река в русле. Надрез в одном месте — алая. Надрез в другом — темнее. Разрез шеи — река выходит из берегов.       Архитектор вздрогнул. Знакомые мысли. Знакомые слова.       Его слова?       Под кожей — члены, каждый со своей ролью. Каждый на своем месте. Самые буйные — в груди. Слишком буйные, вечно норовят убежать. Поэтому заключены в клетку, белую, драгоценную…       Архитектор сорвал с груди ткань, ощупал кожу. Под ней чувствовались кости. Знакомо. Вспорол кожу когтем, зарылся поглубже. Больно. Но можно нащупать ребра.       Он видел другие. Белые, блестящие, словно залитый кровью жемчуг…       Стало больно так, что ноги подкосились. Архитектор упал на пол, залечил рану на груди — но боль не ушла. Она была другая, не как от раны. Будто болело там, где он не мог пощупать.       Зеленые глаза смотрят прямо на него. Раскрыты в ужасе, страшно, больно, слезы текут ручьем — но остановиться нельзя. Она уже не встанет, пусть даже вторая нога все еще при ней. Нож в дрожащей руке поблескивает в нетерпении.       Архитектор обхватил себя руками. Снова стало страшно.       Нож в руке. На нее напал собрат.       Брат.       — Астра.       Глазам стало горячо и больно. Не так, как та боль изнутри, где нельзя пощупать. Скорее как ее грань.       Архитектор закрыл лицо руками, плача.       Собратья всегда нападают друг на друга. И братья тоже.       Он нападал. Он убивал.       Жемчужные ребра блестят под разрезанной кожей. Астра.       Лиловая ткань на груди покрывается чернотой. Гардений.       Он почти забыл.       Нельзя забывать. Надо помнить. Надо не повторять ошибок.       Но как? Разум хочет забыть, дрожит, боится. Как заставить его помнить?       Взгляд скользнул по стене. Архитектор поднял глаза и увидел в зеркале себя с кровью на ребрах и черных лохмотьях на теле.       Вот оно.       Увидеть.       Нельзя забыть то, что видишь.       Нужно нести все это с собой. На себе. Тогда он будет помнить.       Архитектор встал на ноги. Провел рукой по глазам. Огляделся.       Это гномий город. Гномы носили одежду. Где-то должна быть ткань. Где-то должен быть металл.       Он начал обходить здания и искать материалы. Глянул в сторону ворот: гномоподобные существа все еще стояли и не хотели на него нападать.       Хорошо. Правильно.       Гномы оставили много припасов. Была и истлевшая ткань, плохая на ощупь, и более прочная. Были разные цвета; Архитектор взял лиловый и черный. Они были знакомы. Они останутся с ним.       Во дворце нашлось немало золота: кубки, украшения, монеты. Архитектор сгреб все в охапку. Это золото не имело ценности — но могло изменить форму.       Он нашел кузницу, разжег огонь и приступил к работе. Он откуда-то знал, как придавать форму металлу. Как заставить его изогнуться, сделать завиток, придать гладкость.       И он знал, что из него надо сделать.       Гномье золото стало клеткой ребер, которые он отнял у Астры.       Пока она остывала, Архитектор занялся тканью. Ее было много. Можно было сделать все так, как нужно.       Первый слой — черный. Тьма. Закрыть грудь, спину и ноги. Руки оставить открытыми: они были обнажены раньше.       У кого-то другого — или у него?       Второй слой — лиловый. Кровь. Две струи, текущие по груди. Переплетение струй внизу, чтобы стекали с талии. Кровь не была лиловой, но цвет должен быть таким.       Цвет с запахом лаванды и фрезии…       Гномы оставили в городе кожаные доспехи. Они выглядели бессмысленно. Архитектор разрезал кожу, превращая ее в тонкие полоски.       Словно стебли цветов в венке.       Рукам было привычно переплетать полосы кожи, сшивать ткань, сжимать рукоять молота. Архитектор уже не старался вспомнить, почему это привычно. Важно было сделать необходимое.       Сделать воспоминания.       Немного золота осталось. Архитектор вспомнил линии браслетов на чужих руках.       Или на своих?       Браслеты было сделать еще проще, чем ребра. По поверхности металла пробежал узор. Архитектор не знал, что он делает, но движения инструмента в руке казались правильными. Глаза узор не узнавали.       Неважно.       Сплетенные кожаные полосы легли на бедра и закрыли фигуру сзади. Так будет прочнее. Остаток ушел на плечи. Полосы стали ровными полушариями.       Как цветы с торчащими лепестками.       Остаток лиловой ткани — на бедра сзади, словно оставляя разводы.       Там тоже была кровь.       Пояс держал вместе ткань и полосы, но ему чего-то не хватало. Архитектор выковал из белого золота голову и добавил в выемки глаз линии желтого золота. Они же кольцами соединяли голову с полосами кожи-стеблей.       Все связано.       Немного золота осталось на черной ткани. Архитектор снова рисовал металлом узоры, которых не помнил. Но они были нужны.       Они были его частью.       Наконец сверху легла клетка ребер — желтое золото по центру и белое в костях. Не жемчуг, но тоже драгоценное. Не так давят, как настоящие ребра, но их видно.       Теперь Архитектор помнил, что они значат.       Все части были сплетены и связаны воедино. Ткань переходила в кожу, кожа — в ткань, блеск золота уравновешивал оба элемента.       Ребра на груди — клетка. Браслеты на руках — цепи.       Не забывать.       Как давно у него появились эти воспоминания? Как долго он их делал?       Неважно. Главное — не забывать их снова.       Закончив работу, Архитектор подошел к зеркалу и взглянул на себя еще раз.       Линии лиловой крови пробегали там, где они должны были пробегать. Цепи браслетов обхватывали руки. Золотая клетка ребер предательски блестела на груди.       Правильно. Как надо.       — Не забывать, — сказал Архитектор своему отражению. Увидел, как странно шевелятся губы: левый уголок рта двигался слишком свободно, захватывая щеку. Одно из оставшихся золотых колец скрепило куски кожи вместе.       — Не забывать, — повторил Архитектор. Губы шевелились уже не так странно. Кивнул.       Хорошо. Правильно.       Он вышел из гномьего города. Существа, похожие на гномов, уже не ждали его. Наверное, прошло слишком много времени.       Возможно, стоит их найти.       Возможно, они не будут врагами.       Собратья не должны нападать друг на друга.       Не должны повторять ошибку.       Не должны забывать.