Школьные будни

Солнце медленно клонилось к горизонту. Ползли вверх по светло-жёлтым обоям спальни полосы света. Весь дом был высвечен августовским, ещё тёплым по ощущениям, но холодным по цвету солнцем, вычищен им. Не осталось ничего, кроме прохладного света и лёгкого ветра из окна, нёсшего в себе слабый запах реки. Дел не было. Не было времени, тело было условностью, мягкие штаны и лёгкий свитер, забытые в волосах очки существовали лишь половинчато. Остались только прохлада и клонящееся к закату бледное солнце – вокруг и внутри. Заурчал живот, и Альбус вспомнил, что забыл поужинать. Пообедать, кажется, тоже, но на то были причины, а ужин был необходим. Он встряхнулся, сгоняя меланхолию, но разум не желал наполняться мыслями, а душа не находила тревог. С этого всё и началось: он сделал все запланированные на сегодня дела и не нашёл новых; читать не хотелось, писать – тоже. На короткое письмо Геллерта можно было не отвечать, да и отвечать было нечего: задержится, Тони нашёл причину провести с ним ещё несколько часов. Альбус порывался было сходить на рынок, но у них было достаточно еды для тех, кому послезавтра уезжать. К тому же на рынке к нему, чужестранцу, обязательно подошли бы поболтать, а южный немецкий он так и не освоил. Он побродил по дому, не находя себе занятия, погружённый в какие-то неясные чувства. Поправил книги, бессмысленно проглядел последние письма. Пергамент на солнце будто светился. Попробовал начать собираться, но бросил и отлевитировал чемодан назад на шкаф. Наконец замер, прислонившись к косяку двери в спальню, разглядывая небо. Но с меланхолией пора было кончать, тем более что опускались сумерки, а меланхолия в сумерках становилась невыносимой. Разогрев себе ужин парой заклинаний и наскоро поев, он понял, что проведя с собой наедине ещё хоть пять минут, сойдёт с ума или, хуже того, не сможет заснуть. Книга нашлась быстро: настроение было на что-то увлекательное, а художественной литературы в их библиотеке было немного. И по большей части – Гомер, от которого Альбус опасался впасть с меланхолию ещё большую. Так что он предпочёл Илиаде прошлогоднюю Вальпургиеву ночь Густава Майринка, хорошо зашедшую под местное вино. Альбус проснулся посреди ночи: от шума в прихожей, а когда пришёл в себя, Геллерт уже переодевался в пижаму. Не включил свет, то ли забыв, то ли не желая будить Альбуса, и от того споткнулся о тумбочку – хорошо хоть, упал на кровать. Альбус взмахнул рукой, зажигая свечи. Встретился с недовольным взглядом Геллерта и постарался подавить смех. – Засиделись с Тони? – Геллерт закатил глаза. – Вроде того, – он забрался нормально на кровать. – Честно говоря, дольше, чем хотелось бы. К нему приехала какая-то барышня, часов в восемь, с явным разочарованием узнавшая, что у Тони гости. Он всё порывался договорить про Шпечку, но куда там – она так отчаянно флиртовала, говоря о политике, в которой совсем не разбиралась. И сама запуталась, с кем флиртовала под конец. Альбус фыркнул. – Похожа на Ирму Кэрроу. Геллерт взмахнул рукой, собираясь возразить, но со смехом кивнул. – Пожалуй. К тому же Тони влюбился в коммунистку, которая мечтает вернуться в Россию и помогать строить коммунизм. Магией. Хорошо хоть родители не пускают, – Альбус фыркнул. – Ему ужасно не везёт в любви. Это, впрочем, многое объясняет. – Хей! – возмутился Геллерт. Камень, конечно, был в его огород. – Ладно, ладно. Спать? Геллерт кивнул, и Альбус потушил свечи. – Добрых снов.