Littera scripta manet

Акутагава постоянно дрожал. Не от холода — от нервов. Каждая клетка тела напряжена, натянута самой тугой струной, которая вот-вот лопнет. Он уже не понимал, как возможно просто расслабиться, это бесконечное напряжение не покидало его даже перед сном. Ему не было холодно, но руки холодными были всё время. Они постоянно дрожали, слабые, бесполезные — оставалось прятать их в карманах пальто. Холодный октябрь только начался, а Акутагава уже кутался в огромный шарф, пытаясь подавить дрожь. Ему было плохо. Пусто. Безмерно. Он никогда не называл вещи своими именами, поэтому никто не услышал от него такой отвратительно обнажающий все слабые места диагноз — депрессия. Зачем ему помощь, таблетки, врачи, когда есть он, его упрямство и вера в то, что он не болен? Абсолютная безнадёжность. Он продолжал жить свою обычную жизнь: исправно ходил в колледж, постоянно слушал музыку, сидел в телефоне, бездумно смотря на одни и те же бесконечно длинные, фальшивые, безразличные новости. Он не чувствовал радости. Кажется, она атрофировалась. Он не понимал, что чувствует. Он почти ни с кем не общался, выдерживая привычную дистанцию. Вот только теперь она была жизненно необходима — почему-то одиночество казалось единственно верным решением. Но всё же один самый обыкновенный человек никак не желал мириться с ещё большим его отдалением. Почему? Ацуши никогда не пытался вывести его на эмоции или даже слова, просто находясь где-то рядом и иногда заговаривая о чём-то повседневном — преподаватели, новые предметы, потерянная ручка. Но однажды обычная дорога до общежития прервалась не так, как обычно — они не попрощались. Вернее, Ацуши просто остался стоять и выжидающе смотреть. Вернее, это не выглядело навязчиво, но он просто... стоял и смотрел. — Я могу... обнять тебя? — наконец, боязливо, с волнением спросил он. — Меня? — удивлённо, непонимающе спросил Акутагава. — Что за вопросы? Зачем? — Просто... Хочу, — тихо ответил Ацуши, поникнув. — Если ты не хочешь, то... — Давай, — безразлично сказал Акутагава. Ему было всё равно. Раз хочет — пусть обнимает. В этом нет ничего... Ничего. Ацуши неловко обнял Акутагаву — напряжённого и дрожащего. Затем крепче, сильнее. Это было странно. Ещё больше странности было в том, что это произошло и на следующий день. Ацуши просто хотел обнимать, а Акутагаве было всё равно. Октябрь заканчивался, сменяясь на ноябрь, а эта странность не прекращалась. Однажды Ацуши сказал: — Я прочитал, что это помогает. — Что? — спросил Акутагава, безразлично обнимая Ацуши. Они стояли недалеко от общежитий, у каждого разное. После занятий, по вечерам — темно, по-прежнему странно. — Объятия помогают, когда чувствуешь себя плохо. — Мне не плохо, — ровно проговорил Акутагава. «Я не болен». На дворе стоял декабрь. Ацуши привычно обнимал Акутагаву. Пришлось перенести своеобразную терапию в комнату Акутагавы — он не был против. Он всё ещё не считал себя больным, порвав бумаги с диагнозом. Но Ацуши, почему-то, всё равно обнимал. Они сидели так час или два. Просто так. Это действительно стало привычным. В какой-то момент Акутагава поймал себя на мысли, что его безразличие больше не распространялось на объятия. Он медленно прекращал дрожать. А напряжение спадало — от оков тревоги освобождались ноги, руки, тело. Дышалось легче. Когда снег заполонил всё пространство за окном, кажется, это называлось бурей, Акутагава понял, что ему не всё равно. — Посиди ещё, на улицу лучше не выходить. Когда Ацуши улыбнулся, снова принимаясь обнимать, Акутагава смог ощутить что-то далёкое, почти забытое — радость. И, может быть, он всё ещё не излечился, но объятия определённо помогли ему встать на путь исцеления, потому что он смог признать, что болен и нуждается в лечении. И этот долгий, изнуряющий путь они пройдут уже вместе. — Ацуши, а можно, я обниму тебя сам?