Littera scripta manet

— Может, всё-таки поможешь? — Ты прекрасно справляешься сам. Ацуши закатывает глаза. Он сидит на полу в чужой комнате и вроде как пытается сделать грёбаный плакат на завтрашний день. Что только не придумают в школе на очередной праздник. — Рюноске! Акутагава заходит в комнату, держа в руках пачку сигарет. — Я так понимаю, спокойно покурить мне никто не даст. — Сначала плакат. — Сначала базовые потребности. — Плакат. — Не базовая потребность. Ацуши снова закатывает глаза, возвращаясь к черчению рамки. Дурак. Акутагава, ухмыльнувшись, уходит на кухню, чтобы, наконец, покурить. — Выброшу твои сигареты и посмотрим, — бурчит Ацуши. — Я всё слышу, — доносится крик. Ацуши вздыхает, понимая, что задержится здесь дольше, чем полагал, а потом смотрит на законченную рамку. Вроде бы ровно. Когда Акутагава, наконец, возвращается, то сначала он скептично рассматривает первые наброски, которые уже успел сделать Ацуши, а потом ухмыляется. — Что? — не выдерживает Ацуши. Вечно этому Акутагаве что-то не так. — Ошибка. Ацуши хмурится, снова всматриваясь в нарисованное. — И где же? — Вот здесь, — Акутагава берёт в руки карандаш и своими длинными пальцами проводит по чертам, которые нарисовал Ацуши, а потом быстро исправляет иероглиф и косую линию, которая, вроде как, должна быть закрашена тенью. Ацуши снова закатывает глаза. Ох уж этот Мистер Идеальность. Всё у него ровно и аккуратно, всё у него получается и выходит, всё у него красиво и замечательно. Бесит. — Ага, спасибо, — скупо отвечает Ацуши. Он не собирается хвалить этого выскочку, а то совсем зазнается. Впрочем, уже. И снова улыбается. Акутагава устраивается поудобнее и снова смотрит на плакат, видимо, думая о том, что они могли бы добавить ещё. Ацуши фыркает, забирая карандаш из чужих рук, и добавляет ещё несколько линий. — Хватит. — Приступаем к краскам? — А к чему же ещё? — Ацуши снова закатывает глаза. Акутагава хмыкает и дотягивается до коробки с гуашью, а потом ставит её между ними и открывает. Затем достаёт разноцветные баночки оттуда, а после кружку с водой и кисти, которые находились на столе. — Я займусь этой частью, — говорит он. — Да мне всё равно, — отвечает Ацуши. И закатывает глаза. А как же без этого. Не то чтобы это его главная фишка, но в присутствии Акутагавы он делает это постоянно. Акутагава его бесит — так и хочется показать всем, какой он на самом деле. Скучный, мрачный, нелепый. И ни капли его не интересует. Это желание появилось непонятно откуда. Ацуши слишком долгое время думает о нём, раздражаясь лишь больше. Он его бесит неимоверно, заставляя испытывать множество чувств разных оттенков. Эта гуашь никогда не справится с тем, чтобы показать всю бурю, которую он испытывает. Потому что Акутагава никогда не замечает очевидных вещей. — Аккуратнее! — вдруг говорит Акутагава, когда задумавшийся Ацуши нечаянно проводит кистью по его руке. Впрочем, так ему и надо. ...и чёрный цвет ему к лицу. — Вытрешь, ничего страшного, — буднично отвечает Ацуши. И тут же получает мазок жёлтой краски по щеке. — Что за... Акутагава пытается подавить улыбку, прикрывая её рукой, той самой, на которой сейчас видна чёрная, ещё невысохшая линия. — Я думаю, всё честно, — отвечает он, но тут же получает чёрной краской прямо по кончику носа. — Не понял? — добавляет он, уже хмурясь. Уже не так забавно, а? — Краска на руке и на лице — не одно и то же, — победно поясняет Ацуши, набирая ещё чёрной краски на кисть. Ну, на всякий случай. Точно не помешает. Потому что, кажется, грядёт война. Или же он продолжит рисовать. Как бы не заляпать эту «не базовую потребность» в виде плаката... Акутагава хмыкает, набирая жёлтой краски на кисть, пока Ацуши медленно и аккуратно отодвигается в сторону — плакат будет жалко. Его кисть готова к атаке в любой момент, Акутагава тоже, но сам Ацуши — нет. Акутагава приближается, делая ещё мазок по щеке. Жёлтые капли падают на нос, на подбородок, на губы Ацуши. Акутагава замирает — он точно перестарался. — Сейчас всё вытру, — осторожно говорит он прежде чем скрыться на кухне. Ацуши снова закатывает свои глаза. Доигрался. Акутагава возвращается с упаковкой влажных салфеток, садится ближе и, взяв за подбородок, начинает вытирать жёлтые капли. Ацуши сидит, почему-то не смея нарушать тишину, хотя накричать на него всё равно хочется. Но Акутагава вытирает жёлтую краску так бережно, что замираешь. И не можешь перестать смотреть глаза в глаза. Акутагава ловит чужой взгляд, задерживаясь на нём, а потом продолжает вытирать чужое лицо. Когда дело доходит до губ, то он сменяет салфетку, просит улыбнуться — исключительно для того, чтобы было удобнее вытирать. — Ацуши? — Да? — не сразу до него доходит, а когда это, наконец, происходит, Ацуши понимает, что Акутагава закончил и теперь, вроде как, можно больше не обижаться. — Это салфетки с запахом календулы. — И? — непонимающе спрашивает Ацуши, о чём вообще речь? И какая разница, какой запах? — Если поцелуй будет с запахом календулы, ты снова на меня обидишься? Ацуши хмурится, думая о том, какая, к чёрту, календула, но потом его мозг вылавливает одно, на минуточку, самое важное слово и тогда его глаза смотрят удивлённо. Ему же не послышалось?.. — Хотя ладно, я в отличие от тебя всё ещё испачкан, — отстраняется Акутагава, довольно ухмыляясь от того, наверное, что смог по-настоящему смутить. — Я не буду тебя вытирать, — тушуется Ацуши. — Сам обмазывайся своей календулой. — Даже так? — приблизившись, отвечает Акутагава. А потом целует в губы — Ацуши чувствует прохладную чёрную краску, которая ещё не высохла на чужом кончике носа, чувствует запах календулы, который ещё остался на его собственном лице, чувствует что-то невероятное внутри, может, трепет, а, может, желание или смятение. — Ты снова меня испачкал! — недовольно шепчет Ацуши в губы напротив. Акутагава не отстраняется и Ацуши его полностью понимает — отстраняться и не хочется. — Я всё вытру, — ухмыляется Акутагава, а потом снова целует чужие губы, потому что не чувствует никакого сопротивления. — Я тебе помогу, — мстительно отвечает Ацуши, дотягиваясь кончиком своей кисти до подбородка Акутагавы. Ацуши смеётся, чувствуя необыкновенную лёгкость, когда Акутагава недоумённо останавливается и застывает, а потом тянется и до своей кисточки, чтобы обороняться. Но Ацуши снова тянется к нему не для новой атаки чёрной краской, а для поцелуя. Рано или поздно случается смешение оттенков, в какой-то момент они совсем засыхают, потому что сейчас точно не до красок. Плакат отходит на самый дальний план. Рюноске его больше не раздражает. Может быть, потому что на его чувства наконец-то ответили? А Рюноске заметил самую очевидную вещь и теперь больше не придётся закатывать глаза? Аромат сигарет, календулы и до жути химической гуаши вокруг — сейчас точно не до школьных плакатов.