Littera scripta manet

Рюноске долго смотрел в небо и думал: «Кто-то тоже в этот самый момент смотрит туда и, возможно, чувствует нечто то же самое». Хотелось в это верить, ведь трущобы едва ли давали возможность надеяться хоть на что-то хорошее. Трущобы не знали красоты и очарования, только холод, жалкие всхлипы и бесконечную боль. Синие оттенки, слегка переходящие в лиловый цвет, белый тонкий месяц — небо было единственным в этом месте, что можно было бы назвать красивым и завораживающим. Улыбка в эти мгновения появлялась сама собой, потому что нельзя не улыбаться тогда, когда мы чувствуем себя частицей чего-то стоящего. Ацуши часто смотрел и думал о том, что кто-то в этот самый момент тоже смотрит в небо и чувствует трепет. От красоты, от ощущения долгожданного — хотя бы внутреннего — покоя. «Я бы хотел узнать того, кто думает так же. И хотел бы услышать что-то об этом ещё, и увидеть небо с ещё одной, другой, стороны». Приют всегда был неприветлив, его никогда нельзя было назвать домом. Всегда хотелось сбежать отсюда — куда угодно, но не оставаться здесь, не оставаться в этой грязи сломленных душ. Это ощущение заставляло чувствовать себя липким. Но всё это отбрасывалось, когда Ацуши смотрел на небо. Вглубь, на звёзды, мечтая взлететь и почувствовать небесную пыль на своих плечах. Ощутить, что в этом мире он не один — что кто-нибудь тоже мечтает о побеге в небо. Желания всегда сбываются, только, может, намного позднее, чем нам хочется. Ацуши загнанно дышал, смотря на своего напарника. Эта ночь потрепала им все нервы. Они только расправились с последним заданием, оно было трудным, как и, впрочем, всегда. Двое эсперов, напавшие на Йокогаму прямо посреди ночи, затеяли хаос. Теперь они сами были его частью, в то время как с городом всё было в порядке. Акутагава долго пытался прийти в себя, восстанавливая дыхание. Судорожно, с болью; лёгкие Акутагавы хрипели, а кашель не переставал раздирать горло. Ацуши смотрел и внутренне содрогался — он правда хотел помочь, даже несмотря на всю ответную злость и раздражение, но не мог. Синдром спасателя был навязчивым и работал даже на таких вредных, как Акутагава, придурков. Но он, наконец, успокоился, а затем обессиленно опрокинул голову, смотря прямо вверх. В небо. Он просто застыл. Ацуши смотрел на тонкий изгиб шеи, цвет его кожи был похож на луну; Ацуши смотрел, не понимая, что происходит, но затем тоже посмотрел вверх — обратил внимание — и тоже застыл. Небо завораживало, затягивало, заставляло забыться. Ты в него просто падал, оно притягивало лучше земной гравитации. Ты в него падал — так быстро, как только это было возможно, кометой покидая атмосферу, огненным метеором распадаясь на части. Ацуши незаметно для себя улыбнулся, чувствуя восторг. А когда услышал смущённое покашливание, сразу же пришёл в себя. Акутагава стоял, прикрыв половину лица рукой, и смотрел куда-то вниз. Ацуши хотел уже узнать, о чём тот думает, но это стало возможным сразу же, как только их взгляды встретились. В серых глазах Рюноске отражался сиреневый оттенок неба. И такие же восторг, восхищение и трепет, как у Ацуши. Это было тем самым желанием, которое, наконец, сбылось? Ацуши нашёл человека, понимающего суть ночных полётов метеором между звёзд? Одарённого небесной пылью на плечах? Может быть, теперь они поймут друг друга чуть больше? — Ты тоже это чувствуешь? — спросил Ацуши. Акутагава удивлённо смотрел на него. Он в жизни не стремился к тому, чтобы поделиться этим с кем-нибудь, а теперь у него так просто об этом спрашивают. Чувствовал ли он бесконечность этого мира? Чувствовал ли, как время останавливалось, пока он находился так высоко, как не летают птицы? — Как и ты, Ацуши. Можно ли взлететь вместе и разделить небесную пыль на двоих?