Flufftober 2021

Рэки четыре. Он выводит у себя на запястье кривые цветочки и улыбающиеся рожицы маркером. Он думает, что его соулмейт — красивая голубоглазая девочка с длинными светлыми волосами. Мама сказала, что именно такой и будет его родственная душа, обязательно самая красивая и милая на свете, и Рэки в это верит. Ему отвечают иногда такими же кривыми рисунками и короткими предложениями на непонятном языке. Мама говорит, что это английский. Выглядит расстроенной почему-то. Разве соулмейт, живущий в где-нибудь в Англии, не круто?

***

Рэки шесть. Соулмейт отвечает ему реже, чем раньше. Но это ничего — она, должно быть, занята. Иногда ответы приходят даже на японском! С ошибками и жутко кривыми, едва читаемыми иероглифами, но Рэки все равно рад. Он смотрит фильмы о вечной любви между родственными душами, заглядывает в журналы, которые покупает мама, и в бабушкины книги, хотя мало что в них понимает, и искренне верит, что у него будет так же. Родственная душа — вторая часть одного целого, кто-то, предназначенный тебе самой Судьбой, идеально тебе подходящий. Разве это не чудесно? Это просто прекрасно — знать, что где-то на свете, в далекой-далекой Англии или Америке, есть человек, который станет для тебя всем.

***

Рэки десять, когда соулмейт совсем перестает отвечать. Он продолжает выводить на руках цветочки, улыбающиеся лица и прочую хрень. Спрашивает, как дела и все ли в порядке, пусть даже не получает больше ответа. «Она просто занята,» — думает одиннадцатилетний Рэки в свой день рождения, пока его руки, покрытые шрамами и пластырями («Очень неуклюжий и непоседливый ребенок!» — восклицает периодически мама), остаются без надписей. Раньше родственная душа его поздравляла. Обыкновенно это бывало на английском — короткое «Happy b-day» грело душу получше самой жаркой печки. А теперь ничего. Ни в день рождения, ни на новый год или еще какие-нибудь праздники. Даже просто так. Ничего. Она просто очень-очень занята.

***

Рэки тринадцать, когда он понимает, что лучше бы его соулмейт был парнем. Не потому что девушки ветреные или что-нибудь в этом роде, вовсе нет! просто ему нравятся мальчики чуть больше, чем девочки. А может потому, что ему кажется, что парень не стал бы его игнорировать. Тринадцатилетний Рэки не любит осень, потому что осенью родственная душа выходила с ним на связь в последний раз. Мама однажды говорила, что это сезонное. Ну, хандра какая-нибудь. Рэки только улыбался слегка грустно. «Ничего страшного, — убеждает он себя, — мы обязательно встретимся. Так не бывает, чтобы соулмейты не были вместе.» Тринадцатилетний Рэки — оптимист и верит в лучшее, потому что вера в лучшее поможет в любой ситуации.

***

Рэки шестнадцать, когда к ним переводится странный студент из Канады. Высокий, с голубыми волосами и глазами цвета неба. Рэки мог бы сказать, что он вполне в его вкусе, разве что странный какой-то. Но не ему судить о странностях, да? Он ведь до сих пор рисует у себя на руках, надеясь получить ответ. Пусть хоть на лбу напишет что-нибудь! А потом они сближаются с Лангой, и Рэки думает, что, наверное, соулмейт может не быть самым близким и понимающим человеком в мире. Да и зачем ему соулмейт, если у него есть Ланга? Милый-милый Ланга который смеется слегка механически, катается великолепно и смотрит на него с восторгом и обожанием в глазах, что бы он ни сделал? Они с Лангой держатся за руки, когда думают, что их никто не видит, спят на ночевках в обнимку, укрывшись одним одеялом, и целуются в темноте комнаты. Ланга смотрит по-щенячьи, и Рэки хочется обнять его сильно-сильно, чтобы не вызывал в груди таких непонятных светлых чувств. Хотя нет, пусть лучше вызывает.

***

Рэки уже семнадцать, когда у него снова случается осенняя хандра. Рэки не любит хандрить, не любит осень и больше не любит своего соулмейта, потому что у него есть Ланга, но он все еще не знает, почему родственная душа решила отказаться от него. Хасэгава смотрит привычно-щенячьи. С нежностью и беспокойством в глубоких голубых глазах. Он не совсем понимает, что происходит, почему его любимому человеку грустно, и Рэки просто обязан ему объяснить. Они никогда не обсуждали эту тему раньше. Ему даже интересно. И не так грустно, если честно. — Мой соулмейт очень долго меня игнорирует, и мне всегда было грустно из-за этого. Ланга понятливо качает головой. Задумчиво опускает голову, будто оценивает, стоит ли говорить, и все же решается: — Мой соулмейт очень часто писал мне раньше. Даже в этом году. Но после того, как я переехал сюда, он перестал, — он улыбается своей маленькой, едва заметной улыбкой, и Рэки тает. — Да и зачем мне кто-то другой, если у меня есть ты, Рэки. Ты такой замечательный! Я как будто был рожден для встречи с тобой… — Оу. Они смолкают. Оу. Оу. Вскакивают с места практически одновременно. Рэки роется в ящике стола в поисках маркера. Ланга, до неприличия обеспокоенный, мельтешит рядом. — Нашел! — Кян улыбается победно. Рисует что-то у себя на предплечье; рука у него трясется от волнения. Ланга, кажется весь вибрирует, пока закатывает рукав водолазки. На руке у него расцветает синий цветок и кривая улыбающаяся рожица. Рэки все еще семнадцать, когда он плачет от радости и что-то бормочет о том, что журналы были правы, и теперь осень его любимое время года. Ланге семнадцать, когда он впервые плачет из-за стыда и вины, потому что, никогда не будучи заинтересованным в своем соулмейте, он сделал ему, самому лучшем человеку на свете, больно. Очень-очень больно. Он плачет и что-то бормочет о том, что теперь будет рисовать всякие штуки у себя на руках, чтобы Рэки никогда больше не грустил. Им обоим было по семнадцать, когда они нашли свою родственную душу (немного раньше, если честно).