Запахи звёздной пыли. Том 2

Офис на третьем этаже был совсем обыкновенный офис на совсем обыкновенном третьем этаже. Не то, чтобы Кристина много знала о том, как должен выглядеть офис, но если сравнить с тем, что показывали в кино... Вон там длинная высокая стойка, кажется, называется «рецепшен». Рядом огромная бутыль воды и два краника: вроде как, называется «кулер». Слева — подоконник, на подоконнике — горшок с кактусом. Поразительно пышный розовый цветок придавал кактусу неуместно кокетливый вид — будто дряхлая старуха нацепила на голову бантик. Справа — информационный стенд, на стенде — какие-то бумажки... Кристина подошла поближе, прочитала — сентябрь 2006 года, программа мероприятий... Дальше — мелким шрифтом. Можно было подойти ещё чуть ближе, но она не рискнула. — Красиво у вас, — сказал с убеждением Евгений. Точно, спохватилась Кристина, надо же включить дурочку, похвалить тут у них что-нибудь, типа ей всё так нравится... Евгению-то хорошо — ему и включать не надо, это у него режим по умолчанию. Ева, улыбаясь, чуть скосила в его сторону неулыбчивые глаза. — Рада, что вам нравится. Марьям, анкеты! Не вижу анкет! Я же просила подготовить к моему возвращению, ну что ты. Быстренько ищем, давай-давай-давай! Длинная девушка за длинной стойкой кивнула. Брови у неё были так старательно исщипаны, что даже залёгшая между ними морщинка казалась толще. — Да, поняла, простите. Мне один жетон переложить? — Два, — с прежней улыбкой пояснила Ева. Морщинка углубилась. Длинные жилистые пальцы опустились в стоявшую на стойке банку, вытащили оттуда облупленный пластиковый кругляшок и перебросили в ещё одну банку, доселе пустовавшую. — Интересная у вас система, — всё тем же тоном вежливого идиота отметил Евгений то, о чём Кристина и сама сейчас задумалась. Тогда, шесть лет назад, она никаких банок с кругляшками в секте не видела... впрочем, она и Еву не видела, а между тем эта Ева теперь тут явно не последнее место занимает. Интересно, а где сейчас отец Филипп? И поклоны в пояс, и обращение «сестра», и теплицы с перепрелыми огурцами... Здесь всё совсем не такое, как было там. Приятней. Современней. Основательней. Ребрендинг, вспомнила Кристина модное слово. Они провели ребрендинг. Не то, чтобы Кристина с Евгением и раньше много знали о секте, но теперь и эти крупицы неактуальны. Значит, нужно вызнавать всё заново — что Евгений, собственно, уже и начал делать. А он вполне себе молодец, оказывается... — Система? — резво развернулась к нему Ева. — Это вы про жетоны, Лёша? Да-да, это очень хорошая и полезная методика, я вам потом на всё отвечу, что вам интересно, а пока что я вам с Анджелой сейчас выдам анкеты... — С какой ещё Анджелой, успела тупо подумать Кристина прежде чем вспомнила, что Анджела — это она. — Марьям, ну так где... ах вот. Две стопки аккуратно сложенных, ещё горячих от принтера листов уже лежали ровно посередине стойки. Длинная Марьям вжала голову в плечи, робко поглядывая на невысокую Еву и словно ожидая похвалы. — Молодец, Марьям, — бросила Ева, и та нерешительно распрямила спину. — Можешь вернуть один жетон на место. А мы с вами, — она снова полуобернулась к Евгению, но смотрела почему-то на Кристину, — сейчас пойдём в такую отдельную особую комнатку, где нам никто не будет мешать. Для такого важного дела нужны спокойствие, тишина и абсолютная гарантия приватности. Защёлкали по паркету, точно вгрызаясь в тишину, каблуки Евиных туфель. Кристина и Евгений переглянулись, двинувшись за ней. И снова взялись за руки. Дверь, вторая, третья... Коридор был недлинный, так что на четвёртой двери идти стало больше некуда. Остановилась Ева, они — следом за ней, и на пару секунд снова стало тихо, очень тихо и пусто. — Вот она, наша комната первичного знакомства! Заходите, не бойтесь. Видите, у нас тут несколько ширмочек? Каждый должен сесть за свою, так уж у нас положено — вы должны остаться наедине с собственным сознанием, подсознанием, осознанием... Комната была тёмная, без единого окна, точно какой-нибудь туалет. И без того тесная, как просторный гроб, она ещё была разбита на равные, одинаково узкие части тремя чёрными высокими перегородками. Могло быть ещё хуже, оптимистично подумала Кристина. В конце концов, тут могло вообще не быть никакого света... Только она так подумала, как Ева щёлкнула выключателем. — Света карманных фонариков вам вполне хватит, если вы будете прислонять их поближе к бумаге... — Зажёгся один огонёк, потом другой, луч защекотал Кристине нос. Лицо Евы в слабом электрическом свете казалось зеленовато-бледным. Когда она протянула Кристине фонарик и пару больших беспроводных наушников, её влажноватые тёплые пальцы на пару секунд задержались на Кристининой ладони. — Вы волнуетесь? — зазвенел, отскакивая от голых стен, её по-прежнему весёлый голос. — Это очень напрасно, процедура у вас и получаса не займёт. И не забывайте, пожалуйста, про наушники! Желательно во время первичного знакомства не только не видеть, но и не слышать друг друга. Как только вы приступите к погружению, я вам включу замечательную, очень красивую музыку... Проходите, пожалуйста, в разные концы комнаты, — прибавила она, когда Евгений занял крайний слева отсек, и Кристина собиралась уже сесть в следующий за ним. — Вдруг вы захотите поболтать, обменяться эмоциями, а это крайне не рекомендуется для погружения. Кристина села на устланный несколькими рядами мягких покрывал пол за крайней справа перегородкой, надела громоздкие наушники, сразу больно сдавившие ей виски. В одной руке приходилось держать фонарик, в другой — ручку и стопку бумаги. — Отсчёт пошёл, можете приступать, — объявила из темноты невидимая Ева. — Удачного вам погружения! Первичное знакомство — это непередаваемо, это такой накал... Я вам даже по-дружески завидую. Негромко клацнула задвижка, и в тёмной комнате стало ещё темнее. Музыка полилась из наушников почти одновременно с этим — из левого уха почему-то громче, чем из правого, Кристину это сразу начало раздражать. Да и от самой музыки делалось неуютно: тягучая, с нервными риффами, ритмичными полувскриками вместо вокала и с какими-то звуками природы на фоне — то ли шелест листвы, то ли шум прибоя, то ли, может, просто радиопомехи. Кристина решительно стянула наушники и бросила на пол. Слушать ещё эту белиберду — так и поехать недолго... — Эй! — позвала она шёпотом тишину. — Ну чё? Обстановочка супер, а? Евгений не отвечал — видимо, слушал наушники. Кристина вздохнула и отпихнула свои ногой. Ладно, посмотрим теперь, что там за анкета такая. От этого слова вспоминались школьные тетрадки с дурацкими вопросами: кто твой любимый певец, кто твой любимый актёр, что ты пожелаешь хозяйке анкеты... Ностальгически хмыкнув, Кристина потянулась за первым листком. «Кто ты? — значилось там. — Напиши определения шестнадцать раз. Не повторяйся. Не думай.» Вот же сходу тупизна какая. Но делать нечего, писать придётся в любом случае, если уж она хочет проникнуть в эту шайку-лейку. Кристина вывела крупными буквами: «Анджела». Потом, тоже не задумываясь — «девушка». Потом — «человек». Три определения были найдены, оставалось ещё тринадцать. Кристина почесала затылок — вот уж точно глубины подсознания... Горожанка — со скрипом выползло через некоторое время из этих глубин. Россиянка. Вслед за этим Кристина ещё и приписала «гражданка Российской Федерации», «жительница Города». Ну а что, формально же определения разные, значит, и придраться не к чему. Женщина. Невеста. Будущая жена. Будущая мать. Больше ничего из сферы будущего в голову не лезло, так что пришлось обратиться к прошлому. Бывший подросток. Бывший ребёнок. Бывшее ничто. И, раз уж пошло такое дело — будущее ничто... Неправда, что ли? С этим уж никак не поспоришь. Кристина пересчитала определения. Оставалось всего одно. Думала она недолго. «Ничто». Со вздохом облегчения она потянулась за следующим листком. «Представь, что тебе десять, — говорил ей листок. — Что бы ты рассказала о себе? Не используй ни одно из определений, перечисленных ранее. Не проверяй себя. Не смотри на первый листок. Напиши девять предложений. Пусть они начинаются так: „Я люблю...“, „Я ненавижу...“, „Я боюсь...“, „Я хочу сейчас...“, „Я хочу в будущем...“, „Я знаю...“, „Я не знаю...“, „Я никогда...“, „Я приду домой и увижу...“. Пиши быстро. Не позволяй себе думать. Мысль — враг того, что глубже мысли». Кристина перечитала. Понятней не стало. Что там у них глубже мысли? Бред какой-то. Но ясно было одно — если ей велят отвечать быстро, значит, нужно отвечать как можно медленней. Перечитала и в третий раз. Представь, что тебе десять... Кристина зажмурилась, погружаясь во тьму, и вспомнила себя ребёнком — светлые вихры до плеч, розовая спортивная кофточка, кассета для записи любимых песен, «Титаник» в кино, плакатик с Лео. Орущий ребёнок в соседней квартире. Бледная, измученная Ирина — теперь уж навек больше не Ирка, — с помертвелым старушечьим лицом. «Сейлор Мун» по телевизору, Кристина всегда была Сейлор Венера, а в Spice Girls — Пош, потому что ни в классе, ни во дворе больше не было блондинок. После уроков — к маме в библиотеку... к маме... Кристина открыла глаза, но плакать хотелось по-прежнему. Так, ладно. Хватит думать об этом. Я люблю... Spice Girls и Иванушек, мультики в субботу утром и передачу «От винта!», лазать по стройкам и по деревьям, заниматься каратэ и ходить на танцы, читать журналы для девчонок постарше, гулять во дворе допоздна. Люблю свою маму. Я ненавижу делать математику, учиться в субботу, своего отца. Я боюсь Фредди Крюгера, Джейсона, тот момент из «Ведьм», когда все ведьмы превращаются в ведьм, и своего отца. Я хочу сейчас мороженого «Баскин Роббинс», как в рекламе, но знаю, что такого в Городе нет. Я хочу в будущем стать знаменитой певицей и актрисой и заработать много денег, чтобы повезти маму в дом отдыха и в Америку, только чтобы об этом не узнали бандиты, а то они нас убьют. Я знаю, что Светка из «В» класса влюбилась в семиклассника. Я не знаю, почему, он противный и у него пробиваются усишки. Я никогда не ношу платья, в них неудобно лазать. Я приду домой и увижу маму, как она улыбается и что-то поёт себе под нос, а на обед у нас будут макароны с тушёнкой и мама скажет: «Фуршет!..» Кристина мотнула головой так яростно, что хвост перелетел с одного плеча на другое. Всё-таки развели её на эмоции! Наверняка ведь этого и добивались — нахлынувшей ностальгии, щемящей теплоты... Ну ничего, шиш им, они её подловили в первый и последний раз. Кристина протянула руку за следующим заданием. «Чего ты ищешь? Не отвечай „ничего“. Помни, что каждый из нас — человек, а каждый человек чего-то ищет. Напиши четыре наименования. По возможности не думай». Отлично, подумала Кристина, и не подумаю думать, накидаю вам от балды всё, что в голову придёт. И застрочила быстро-быстро, спотыкаясь ручкой: «Я ищу покоя. Я ищу справедливости. Я ищу любви. Я ищу семью». Отношения к ней почти не имеет, но звучит внушительно. Оставался последний листок. Наушники беспомощно барахлили внизу, рядом с её ногами, приглушённым шумом разъедали слух. Пятно света проявило на тёмном листке чёрные буквы. «Что ты можешь найти у нас? — вопрошали буквы. — Ты думаешь, что не можешь знать точно, но на самом деле ты знаешь. В твоём сердце есть все ответы. Твоё сердце вело тебя к нам. Раскрой своё сердце. Дай один ответ и — не думай». А здесь чего они от неё хотят? Повторить всё то же, что и в предыдущем пункте, было бы слишком просто, так что Кристина вопреки всем внушениям всё-таки пораскинула мозгами. «Я могу найти то, что я потеряла». Кратко, очевидно и ни о чём не говорит. Кристина отложила листок к остальным, отбросила в сторону ручку. Фонарик освещал теперь только её поджатую ногу, всё остальное давило на неё темнотой. За две стенки от неё сопел Евгений, поскрипывал ручкой по бумаге. Шипели наушники около ступней. В голову почему-то ничего не лезло. Там только вибрировал шум. Шум... шум... шум... Свет хлестнул её по глазам, и Кристина невольно вжалась в стену. Мысли внутри тоже будто включились сейчас, точно кто-то повернул невидимый тумблер. — На все вопросы ответили? — услышала она Евин голос из расплывавшегося за перегородкой пятна света. — На все! — подал голос как всегда бодрый Евгений. — Спасибо, очень интересно было, много нового о себе узнал. Только извините, это вы нас так проверяли, получается? — Немножко сильно сказано, — заметила Ева, почти не теряя теплоты в голосе. — Но вы же понимаете, нам нужно хотя бы приблизительно понимать, что за люди к нам хотят присоединиться, каков ваш характер, ваше прошлое, ваши цели... И вам, и нам хорошо бы знать, что мы получим благодаря нашему возможному сотрудничеству, разве нет? Каблучки застучали совсем рядом с Кристининой перегородкой. Она попыталась приподняться на затёкших ногах и чуть не грохнулась обратно. Чужие руки скользнули ей на талию и потянули вверх, в ноздри забился запах дорогого крема. — Вас перегрузило, кажется, ах вы бедненькая... Ничего страшного, такое случается, особенно когда это первый сеанс. То, что вы испытали — депривация минус первого уровня, но даже он может поначалу негативно сказываться, ведь всё индивидуально... С результатами мы сейчас ознакомимся и всё вам обязательно расскажем. Вы пока что пройдите в общую комнату, хорошо? Общая комната оказалась первой от кулера. Была она побольше, чем та каморка, где им только что довелось торчать — здесь хватало места и для двух диванов в разных углах, и для нескольких низеньких кресел, и для зеркала в пол, и даже для обыкновенной школьной доски, на которой висели какие-то бумажки на магнитиках. Возле доски околачивалась парочка... ну, или, во всяком случае, двое разного пола. На том диване, что справа, сидела девушка, настолько маленькая и тихая, что Кристина её даже не сразу заметила. — Это Айнур и Саша, — представила Ева парочку. Кристина, правда, не поняла, кто из них кто, но всё равно вежливо кивнула за Евгением вслед. Парочка нестройным хором поприветствовала их и заторопилась к выходу. Нисколько не подозрительно, ага... Ну, хотя бы маленькая девушка осталась на месте, только сильней вжалась в диван. — А это Сюся. Это откровенно идиотское имечко казалось, тем не менее, единственно подходящим его обладательнице. Тусклые рыжеватые волосы, собранные в куцый хвостик, такие же тусклые, мутно-зелёные, как запотевшее бутылочное стекло, маленькие глаза... И какое-то кукольное, детское выражение на совсем не детском от ранних морщин лице: она глядела на Еву с абсолютным, щенячьим обожанием. — Так вас Сюся зовут, да? — Евгений потянулся пожать ей руку, и в его не очень-то широкой ладони совершенно потонули Сюсины хрупкие пальчики. — Очень интересное имя, это от какого сокращение? А я вот Лёша, Алексей. Этот «Алексей» в конце был настолько внезапен, что Кристина едва не подавилась фырканьем. Если он так часто к месту и не к месту будет повторять, что он не кто-нибудь, а Лёша, да ещё и Алексей, эта Ева вполне обоснованно заподозрит, что не Алексей он никакой и не Лёша... — Сусанна, — ответила Ева за неё несмотря на то, что Сюся уже было приоткрыла рот. Но стоило только Еве заговорить, та сжала губы и восторженно заблестела в её сторону увлажнившимися глазами. — Я уже упоминала, помните? — Сюсин ротик опять приоткрылся в немом восхищении: про меня! Говорили! — Приятно познакомиться, — сказал Евгений и искренне, очень заразительно улыбнулся Сюсе. Сюся поморгала блёклыми глазками, неуверенно подвигала губёшками, видимо, обозначая улыбку. Кристина тоже было поулыбалась, но Сюся в ответ на это немедленно запрятала любое подобие улыбки куда-то в глубины рта, зыркнула из-под жиденьких бровей то ли недобро, то ли, может, просто испуганно. — Да-да, вы пока тут пообщайтесь, это очень хорошо, — Ева и сама блеснула идеальными зубами, чуть приподнимая верхнюю губку. — Я вернусь совсем-совсем скоро! Она пошевелила в воздухе двумя пальчиками, разворачиваясь. Сюся неотрывно следила за её спиной и всем телом, даже кудрявым затылком, вжималась в диван. Кажется, ей не очень-то хотелось оставаться наедине с этими сомнительными новичками. Стыдно сказать, но Кристине это заметно придавало уверенности: сложно бояться того, кто сам тебя боится. — Вам нравится здесь? — завёл Евгений беседу. Сюся недоверчиво стрельнула в его сторону глазами и сразу вся как-то сморщилась. — Интересно? Чем вы тут занимаетесь? — Дя, — сказала Сюся, и Кристине лишний раз стало понятно, что никак иначе эту сюсюкалку назвать было нельзя. Потом она судорожно закашлялась, прикрываясь ладошкой. — Да. — Теперь её голос звучал чуть уверенней, чуть твёрже... но именно что «чуть». — Мне очень нравится. Очень интересно. Почитайте вон там на стенке. — И потупила глаза, уткнув взгляд в собственные острые колени. Да, точно, здесь же тоже расписание висит! Не то чтобы было очень интересно, но Кристина всё-таки решила почитать. Из всех мероприятий не прошло пока только одно: послезавтра, тридцать первого августа, планировался какой-то «квартирник — вечер задушевной музыки». Вот на это Евгений точно потащится с большим удовольствием — наверняка будут песни походные петь. Посмотрела она на всякий случай и прошедшие мероприятия: вечер настольных игр, выезд, вечер поэзии Серебряного века, выезд, кинопоказ, выезд... Да что у них за выезды-то такие каждую неделю? Евгений тем временем всё не терял надежды разговорить вялую Сюсю: — А вот что вам, вам самой тут нравится больше всего? Что бы вы нам порекомендовали? Сюся некоторое время молчала, часто-часто моргая, будто не знала, стоит ли что-то говорить без одобрения хозяйки. Наконец вроде как решилась: — Квартирник... у Евы... очень интересно. — Обязательно схожу! — пообещал Евгений, и Сюся робко полуулыбнулась ему. — А ещё, извините, вот какой вопрос назрел: центр же, кажется, интеллектуальный и вроде бы что-то такое ещё с психологией связанное... Такой направленности мероприятия бывают же тоже у вас? Сюся ненадолго обмерла. Потом воровато огляделась и приоткрыла рот... Но тут сзади хлопнула дверь, в два прицокивания приблизились Евины каблуки. Сюся закрыла рот и неуверенно заулыбалась. — От ваших анкет я получила большое удовольствие, — заговорщицким шёпотом сообщила Ева. — Столько искренности, столько жизни... Вы приняты на минус первую ступень. — Спасибо вам большое, — пальцы Евгения обхватили Кристинину ладонь. Вспомнил всё-таки, что им же надо парочку отыгрывать, вот ведь какой молодец! Кристина подумала это без всякой иронии, потому что умудрилась позабыть и сама. — Только извините, а что это такое значит — минус первая ступень? И как вы, собственно говоря, по анкете... Кристина незаметно ткнула его под ребро, но Еву, кажется, эта его странная въедливость ни на какие размышления пока не натолкнула. — Видите ли, — вполне охотно принялась объяснять она, — определение на ступень зависит от первичного знакомства в очень малой степени. Главная его цель — это отсев неподходящих нам людей, а всех достаточно заинтересовавших нас новичков мы чаще всего определяем на минус первую. Дальнейшее распределение осуществляется главным образом на основе результатов первых семинаров и выездов, возможно, будут проведены и некоторые дополнительные тесты... Но всё это, разумеется, только при условии вашего искреннего интереса и желания продолжать. Мы никого и никогда ни к чему не принуждаем. Правда, Сюся? Сюся мелко закивала, с обожанием глядя Еве даже не в лицо, а куда-то в платье. — Это мы знаем, — сказала Кристина, вспоминая отца Филиппа. — Когда нам теперь нужно будет подойти на этот семинар, тест или что там... Скажите, пожалуйста, сразу, мы с Лёшей немного торопимся. — Обо всех мероприятиях на сентябрь станет известно чуть позднее, — Ева укоризненно посмотрела на стенд с августовскими мероприятиями, как будто это он был виноват в том, что не подготовил сентябрьских. — Но вот что я вам точно могу сказать — приходите, пожалуйста, на вечер талантов седьмого сентября. Это отличная входная точка для всех, кто хочет к нам присоединиться. Они вышли из кабинета, по-прежнему держась за руки, тесно-тесно вжавшись друг в друга. Ева выглянула, чтобы их проводить, и Кристина чувствовала, как холодит затылок её взгляд, точно дуло пистолета. Марьям, с которой Евгений тоже ринулся было прощаться, наоборот, и головы к ним не повернула, копаясь в каких-то бумажках. — Марьям, жетон, — ледяным тоном сказала им в спину Ева. Кругляшок снова одиноко дзынькнул, падая в пустую банку. — До свидания, — сказала Марьям и улыбнулась неестественно, как троечник на курсах притворщиков. — До свидания, — отозвалась Кристина и продемонстрировала, как притворяться правильно. — Простите меня, Марьям, пожалуйста, — выбился из ритуала Евгений, и Кристина почувствовала привычное раздражение. — Я вас отвлёк и это из-за меня у вас теперь... Ева, ради бога, скажите вы переложить этот шарик, это ведь я виноват, а Марьям была занята делом... — Её дело — помогать гостям, — заметила Ева, — но из уважения к вашему чистому сердцу... Марьям, можешь переложить обратно. — Спасибо, — сказала Марьям, безжизненно и быстро растягивая губы. Хотелось, конечно, его отругать за то, что полез не в своё дело, но Кристина знала, что нельзя — тут могут быть камеры. И во дворе, кстати, тоже, а они разболтались возле подъезда, как дураки... Но что теперь поделаешь — оставалось только надеяться, и они шли по ступенькам, молча цепляясь за пальцы друг друга. Лиза всё ещё торчала возле машины, ждала их. Лицо у неё было всё красное, и не от жары, а от волнения. Растрепавшийся хвостик запрыгал на затылке, когда она замахала им. — Ну как? — сразу спросила она. Никто из них ничего не ответил. Нужно было сначала сесть в машину. — Хозяйка там теперь некто Ева, — сообщила Кристина, тщательно пристёгиваясь. Хорошо, что успела, потому что машина немедленно взревела и помчалась как бешеная. — Уж не знаю, куда она дела всех, кто был до неё. Но всё, вообще всё там теперь совсем не так, как раньше. И кстати, — добавила она с какой-то глупой мстительностью, хотя славной девочке Лизе было совершенно не за что мстить, — эта Ева к нему клеилась. Про сердце какое-то затирала — ну видно же, к чему клонит. — Да ладно, — Лиза повернулась и приоткрыла рот, точно не веря, что на этакое сокровище мог польститься кто-то кроме неё. — Красивая? — Очень! — с глубоким убеждением выдал Евгений. Во даёт! Если уж и это её не проймёт, то она дуб-дерево не меньше, чем он сам. — Не на того напала, правда, Жень? — Она потянулась рукой к плечу Евгения, тот тоже подался ей навстречу... а может, его просто качнуло на очередном повороте. На Лизином месте Кристина бы не отпускала руль ни одной из рук. — Тошнит, — громко сказала Кристина, и рука отодвинулась от плеча. — Ну то есть, блин, ты так едешь... Машина резко дёрнулась каким-то хитрым зигзагом — ага, это она мне назло, успела подумать Кристина и обрадовалась неизвестно чему. Но на самом деле Лиза всего лишь свернула в тихий двор возле обсаженной деревьями девятиэтажки. — Вылезай, пожалуйста, — она обернулась к Кристине, испуганно блестя глазами. — Если плохо, надо воздухом подышать... Я тебе денег дам на трамвай, надо? — Давай я дам, — Евгений выскочил следом за Кристиной, едва не ударив своей дверцей о заднюю. — Может, тебя посадить или с тобой доехать? — Не надо. Деньги есть. Всё нормально, правда, — сказала Кристина и хлебнула воздуха всем горлом. Можно было согласиться — интересно, хоть тогда эта Лиза догадалась бы приревновать? Но что-то не хотелось, а хотелось побыть одной. — Вы едьте, я дойду. Евгений, кажется, хотел ещё что-то предложить, но тут Лиза крикнула из машины: — Жень, садись! Я сейчас ненадолго выйду. Кристин, стой, нужно поговорить. Ага. Ну наконец-то. Они отошли от машины чуть подальше, куда-то за начинающее рыжеть дерево, и там Лиза остановилась и взглянула Кристине в лицо. — Я вот о чём хотела спросить... Тебе как вообще, нормально было там? Я же просто знаю, что ты... ну... Лиза замялась, но глаз не опустила. В этих глазах стояло такое спокойное сочувствие, что Кристине стало до ужаса стыдно за провокации, за подозрения, за всё своё существование. За то, что она не такая, как Лиза. Интересно, не это ли видели Вадик-Владик и Антон в глазах Евгения? Не потому ли они так на него злились? — А ещё что ты знаешь? — грубо вышло. Не то чтобы Кристина этого не хотела. — Да не то чтобы много... Я понимаю, что тебе не очень приятно про всё это говорить и ты, ну, наверное, не хотела бы, чтобы я... Я просто хочу узнать... всё хорошо прошло? Ну в смысле для тебя. Для психики. — Всё в порядке, — ответила Кристина и даже не соврала. — Жене скажи, что мы созвонимся перед седьмым. — Лиза сосредоточенно кивнула. — Спасибо, что заботишься. Думаю, ему повезло с девушкой. — А я думаю, ему повезло с подругой, — Лиза улыбнулась в ответ так открыто, что снова что-то засвербило внутри. Вот в чём секрет — в её безграничной уверенности, не только в себе, но и в Евгении, уверенности, не зависящей от модельной внешности и модной одежды. Она любила и уважала в первую очередь себя, а потом уже Евгения, и потому не могла даже предположить, что его соблазнит Ева или что Кристина — ну вдруг — может быть ему не просто подругой. Это было очень странно, и правда как из другого мира: для Кристины куда понятней была Антонова ревность. — Женя много про тебя рассказывал, я давно хотела познакомиться. Извини, я слишком навязываюсь, да? — Да нет, ты чего, — со вздохом сказала Кристина, — мне просто надо идти, пока мой парень не вернулся. Мне правда... приятно было познакомиться.

***

Сгущалась осень, и в воздухе уже не пахло летом. Пахло долгими дождями, прелыми листьями, влажной землёй. Деревья будто делались ржавыми, как несвежая вода, которая всё чаще выходила теперь из крана, и его приходилось открывать по нескольку раз прежде чем набрать ванну. Низкое серое небо давило на голову. В общем, вся природа будто твердила ей, всё монотонней с каждым днём — пора, пора, пора задуматься о школе... Геля честно задумывалась иногда. Это беспокоило примерно так, как может беспокоить насморк, когда у тебя болят зубы. — Я боюсь возвращаться в школу, — сказала Геля раньше, чем её спросят «Всё ещё грустишь?» или «Да когда же ты успокоишься наконец?» А случилось бы, скорее всего, и то, и другое, потому что к ней пришли сегодня только Шесса и Цейса. С Тсейрой Геля бы попробовала поговорить ещё раз по-настоящему, и, может быть, со Склайзом тоже. Но Шессе и Цейсе нельзя, никак нельзя было сказать. Отчего-то стало кисло во рту, как от вранья. Но Геля же не врала. Она же не уточняла, насколько сильно боится. — Но почему? — Цейса смотрела так огорчённо, будто ей жалко было школу, что Геля её боится. — Там ведь твои друзья, вы с ними давно не виделись... Геля мотнула головой. Отросшие волосы неприятно бились об лопатки. — У меня только один в школе друг — Серёжа. Ну, есть ещё Глеб там, Егор, Марина, но это так... Вот зато врагов у меня много. Я всё думаю... вдруг я заплачу в школе, ну, на уроке там, например, хотя если не на уроке, то даже хуже... и они будут смеяться все? Я думаю, что ещё хуже, чем обычно, будут смеяться. — Ну так кто тебя просит плакать на уроке? — раздражённо спросила Шесса, и от её голоса вспоминался мамин. — Учись сдержанности. Плачь внутри себя. — А как тогда сделать, чтобы слёзы текли вовнутрь? — Разве тебе уроки там не нравились? — робко уточнила Цейса, потому что Шесса молчала и про слёзы пояснять не собиралась. — Помнишь, как интересно... тот рассказ, где всю семью повесили... то есть это ужас, конечно, но тебе же было интересно... Геля опустила голову. Волосы скользнули вперёд, заслоняя лицо. — Я хуже всех рисую. И по математике я хуже всех. Бегаю теперь как все другие, но есть же ещё пионербол... Я не знаю, как ловить этот мяч. Тяну к нему руки, тяну, а он всё равно почему-то прилетает не в руки, а в грудь, и так больно врезается, как будто это не мяч, а меч... И все орут вокруг, будто я ещё виновата. — Ну, бегать ведь ты научилась? Теперь будешь учиться ловить мячи. Геля, конечно, не совсем об этом хотела сказать, но она не знала, как сказать о том, о чём — совсем, и потому просто промолчала, глядя одновременно в две форточки, как в два серых глаза неба. — В рисовании тоже нужно тренироваться, — продолжала рассуждать Шесса, болтая ногами и всё время одной ногой попадая по батарее. — Это точно такой же навык, как и все остальные, только бесполезный. Я, правда, сама в этом не разбираюсь, но вот Цейса вроде умеет рисовать. Эй, ну ты умеешь же? Геле хотелось сказать, что она рисует столько же, сколько и все остальные, точно так же ходит в художку на полтора часа во вторник и в четверг, но почему-то у всех получается, а у Гели — нет. Но она вместо этого снова промолчала и тоже тихонько ударила по батарее ногой. Батарея была пустой и холодной. — И ещё я волнуюсь, — сказала она всё-таки, — вдруг Серёжа больше не захочет со мной дружить... Я приду, а он не станет со мной играть. Вообще больше никогда. — Разве вы поссорились? — уточнила Цейса, удивлённо моргая. — Нет, — сказала Геля медленно и тяжело, как будто во рту были не слова, а камни. — Я просто подумала... всякое же может случиться... Бывает, что происходит такое, о чём ты совсем не думал, а то, о чём думал, не происходит. Поэтому я стараюсь заранее подумать обо всём плохом. — А. Значит, всё ещё из-за развода, — сказала Шесса таким тоном, точно наконец обо всём догадалась. Потому что она и правда обо всём догадалась. Геля замерла, сцепив зубы. Развод, раз-вод. Злое, зудящее слово, белый шум, звон в ушах. Геле надоело говорить это слово, надоело про него слушать. Думать про него — надоело больше всего на свете, больше чем Барбосов, и Туся, и Миша с Матвеем. Слово всегда было отвратительным, но всегда по-разному. Бабушка говорила его торжественно, точно била в набат или забивала гвозди. Мама выкашливала, выхаркивала слово из себя, запинаясь на «в», а на «з» каждый раз в её горле что-то клокотало и булькало. Барбосовы нашёптывали за спиной, и слово ехидно свистело где-то почти за пределами слуха. Кристина мямлила, глотая половину согласных. Папа молчал. Папа говорил только из телефона, смотрел только с фотографий, и он говорил мало, неразборчиво, смотрел полуприкрыто из припрятанных мамой альбомов, утыкался не очень многочисленными лицами в полы полок, и рамки трещали и трескались под натиском навалившихся на них книг. Мама не желала больше видеть папу ни в каком из возможных видов, ни в живом, ни в сфотографированном. Бабушка — тем более. Геля тайком рылась в грудах старых вещей, вытаскивая рамки с заключённым внутри папой, переворачивала, улыбалась прямо в папину улыбку. Потом спешно прятала обратно, в то же самое место, в котором нашла, со скребущимся внутри стыдом: будто делает что-то гадкое, недозволенное. Ни с кем поговорить об этом было нельзя, даже с самим папой по телефону. С самим-то папой — больше всех нельзя было говорить. Папа говорил — мама решила. Мама говорила — папа решил. Бабушка говорила — да этот папа так называемый... да такого папу... Тершцы говорили всё то же самое, что Геля от них уже слышала: в тот день, когда она попросила у них совета, она пожалела об этом почти сразу. Шесса ещё почему-то рассказывала про своего отца, как он связался с ней по видео и пытался снова заставить её подписать какой-то договор... Геля не представляла, при чём здесь этот дурацкий договор и как она вообще может сравнивать своего ужасного, гадкого отца с Гелиным папой. Вот почему не хотелось заводить об этом разговор. Они не понимали, они только думали, что понимают, и это было в сто раз хуже, чем если б не понимали и не думали. — Мы же говорили об этом уже миллион раз, — в голосе Шессы слышалось лёгкое раздражение. — Я понять не могу, в чём проблема. Ты хочешь, чтобы они снова жили вместе? Чтобы он бегал от вас и не ночевал дома? Чтобы твоя бабушка каждый день смотрела на него с ненавистью? Не понимаю, чем это было бы лучше. — Нет, так я тоже не хочу... — сказала Геля себе под нос и остановилась в нерешительности, потому что не знала, как сказать, чего она хочет. — А будет либо так, либо никак. — Может быть, когда ты вырастешь, ты его даже не вспомнишь, — добавила Цейса, и Геля почувствовала, что где-то глубоко в ней, как в чайнике, бурлит и закипает злость. — Ты же помнишь, я тебе рассказывала, моя мама... — Твоя мама была плохая! — выкрикнула Геля и закашлялась. Кажется, мама и бабушка её не слышали из большой комнаты. Её для них перекрикивал телевизор. — И твой папа, — она перевела взгляд на Шессу, — тоже. Не смейте их приводить в пример! Мой папа не такой! Он меня не бросил, он придёт ко мне, он никогда ни на ком не женится! Он самый хороший на свете... он... Она замолчала. Больно щемило в груди, как будто оттуда рвались ещё какие-то невысказанные слова. — Геля, послушай... — начала было Цейса, но Шесса дёрнула её за руку. — Если сегодня продуктивный диалог невозможен, мы уходим. Геля молча следила за тем, как обе спрыгивают с подоконника. Цейса обернулась, помахала ей, открыла рот... Геля с силой захлопнула окно. Несколько минут она просто сидела на диване, обхватив руками голову, как будто это она болела, а потом кинулась к полке со спрятанным фотоальбомом. Альбом дыхнул на неё слоем пыли, раскрываясь. Папа был там, смотрел на неё с каждой страницы множеством лиц, и Геля изо всех сил била пальцем в каждое лицо, щёлкала по фотографиям, как по лбу, с каким-то непонятным, неизвестно откуда взявшимся ожесточением. Она, кажется, совсем ни о чём не думала, делая это — и не остановилась, пока не кончился альбом. Ноготь ударился о папино лицо в последний раз, и Геля очнулась, будто только что поняла, что она делает, и неверяще погладила фотографию. — Прости... — шептала она, перелистывая страницы обратно. — Прости, папа... Папины лица улыбались по-прежнему.