Запахи звёздной пыли. Том 2

Пять уроков тянулись долго, как пятьдесят. Геле после них хотелось обратно на каникулы. Ещё хотелось домой, забиться там в угол дивана и что-нибудь читать или, может, сидеть в большой комнате и смотреть мультики по СТС. Но это было нереально, совсем как каникулы — бабушка предупреждала, что сегодня задержится на час, потому что в Город приезжает какая-то старая бабушкина подруга и бабушка с ней вместе пойдёт в кафе. «Ну, поиграешь там с Серёжей», — сказала бабушка, и Геля очень обрадовалась, а потом оказалось вдруг, что Серёжа сегодня в школу не придёт, у него соревнования по айкидо. Но делать нечего: нужно было прошляться где-нибудь час, пока бабушка не придёт. Серое небо ощетинилось тучами — было темно и сонно, как бывает осенью перед дождём. На физкультуре Геля, как все остальные, снимала спортивную курточку и бегала в одной футболке, но теперь уже становилось прохладно и нужно было, наверное, одеваться обратно. Геля подхватила куртку с пня, отряхнула от прилипшей пнёвой грязи, просунула руки в рукава. Потом подумала немного, застегнула молнию и побрела куда-то подальше от всех. Куда-то к большой школе. — Э, ты куда? — крикнул в спину Матвей. — Заблудилась или чё? У нас вещи все там, а ты куда попёрлась? — Она право и лево спутала! — заржал где-то рядом с ним Миша. — Или это... психанула и валит! Бабке потом своей пожалуется на нас. Геля стиснула зубы и пошла дальше. Она не знала, что стала бы делать, если бы Миша и Матвей побежали за ней, — наверное, пришлось бы всё-таки подраться, — но они не побежали. Может, они что-нибудь и кричали дальше ей вслед, но Геля повернула за угол большой школы и больше их не слышала. Под длинным серым небом всё длилось длинное серое футбольное поле. По кругу бегали длинные разноцветные старшеклассники. Геля старшеклассников побаивалась, так что свернула с дорожки в рыжие кусты. Там, за кустами, она разглядела закуток, двумя коричневыми стенами огороженный от всех посторонних взглядов. Геля скользнула меж них и спряталась за одной из стен от длинных старшеклассников с длинного поля. Потом что-то стукнуло позади неё, и Геля обернулась. За одним из окон, тянущихся по всей длине длинной коричневой стены, на Гелю уставились ашки. Их имён она не знала, знала только, что ашки — одна была с крысячьим узким лицом, вторая маленькая, с приплюснутым, как у мопса, носом, а третья, с соломенными волосами, была ужасно похожа на тех детей, что снимаются в рекламе «Киндер Сюрприза» или в «Ералаше» в роли красивых девочек. Геля, пожалуй, и сказала бы, что она красивая девочка, если бы она не была ашкой. Ашки красивыми не бывают, особенно когда ржут так за стеклом и корчат мерзкие рожи. Геля тоже в ответ изобразила им рожу попротивнее и покрутила пальцем у виска — чего, мол, пристаёте к порядочным людям. Те радостно заржали снова и тоже завертели пальцами. — Дуры! — крикнула им Геля. Они, кажется, не услышали. — Валите отсюда! — если на этот раз и услышали, виду не подали совсем, только закривлялись ещё хуже. Геля постояла, сурово посмотрела в каждую из пар глаз по очереди. Ашки не валили, а потому валить пришлось ей. Показав им на прощание фигу, Геля пошла обратно к рыжим кустам, а от них — на серую дорогу. Успела увидеть напоследок краем глаза, как ашка-мопс показывает ей какой-то палец. Вот глупая! Что в пальце-то обидного? Геля шла назад к маленькой школе и ужасно надеялась по пути, что и Мишу, и Матвея, и Барбосова, и Тусю уже разобрали бабушки или Ольга Васильевна на продлёнку. К счастью, так и оказалось — двор встречал её желанным простором пустоты, только группка третьеклассников играла невдалеке от школы, но они не считались. Геля вдохнула всей грудью свой собственный воздух, свой собственный и больше ничей, и подумала, что на этот час весь двор теперь будет её, совсем-совсем её, пускай никто об этом и не знает. Она может бродить где угодно, делать что угодно, придумывать что угодно — а ей очень хотелось что-нибудь придумать. Пусть, например, подумала Геля, весь двор на самом деле страна, какая-нибудь, какой не бывает на свете, а я пусть там живу. Обычная девочка, которая живёт в этой стране и работает в поле, как в старинное время — тогда все работали в поле. Она пошла по опавшим листьям, пружинящим под ногами, как небольшой батут, нагнулась и зарылась в них пальцами: выудила несколько и отбросила в сторону, точно что-то пропалывает. Ей нужно было очень много пропалывать, чтобы прокормить своего больного дедушку, который сам уже ничего пропалывать не мог. Геля ещё немного повозилась в листьях, и, разрыв кучу до самого основания, выдохнула с удовлетворённостью хорошо потрудившегося человека. Но вдруг... вдруг на пороге домика, где они жили с дедушкой, появился королевский гонец и сказал ей — конечно, уже не Геле, а девочке, которой она теперь была (Лютик, быстро придумала Геля, её зовут Лютик), — что она избрана для ежегодного жертвоприношения. Король этой страны (Геля пока не решила, как она называется) каждый год вставляет себе новое сердце, чтобы продлить свою вечную жизнь. Сердце Лютик станет тысяча первым. ...Лютик как раз убегала, сжимая в дрожащих руках корзинку с девятьсот девяноста девятью изношенными королевскими сердцами, когда вместо солдат её настиг крик: «Геля! Что ты тут носишься одна, как дикая? А бабка бегай, тебя ищи... Серёжа-то где?» — На айкидо, — ответила Лютик, на ходу превращаясь обратно в Гелю, — у него соревнования. Но всё-таки, когда они с бабушкой шли к троллейбусной остановке, где-то глубоко внутри своей головы, Лютик всё ещё убегала от королевской стражи и никак не могла убежать, потому что Геля пока не знала, какое у этой истории должно быть продолжение. Надо это записать, пришло ей вдруг на ум. Всё это надо будет обязательно записать.

***

— Что-то сегодня в Барбосовой изменилось, — сказал Вовчик за её спиной, всем своим придурковатым голосом изображая задумчивость. Яна молчала, прикусив губу, и пялилась в книгу. — Очки новые, что ли? — Может, кофта новая? — подсказала Леночка (или Лерочка) с соседнего ряда под хихиканье соседки. — Да не, это вообще из области фантастики. — Хихиканье усилилось. Яна перевернула страницу. — Зачем ей новая, у неё ещё старые до конца не протёрлись. А, во, понял! Она молчит! Весь день молчит, прикиньте! — Что-то резко дёрнуло её за ворот водолазки. Яна вздрогнула от неожиданности, неловко повела плечами, и всё вокруг затряслось от хохота. — Эй, ну что там на линии? Сплошное презрение и тотальный игнор? Ну во, так я и думал. — Да чё вы пристали-то к ней, — забубнил сзади Миха, туповатый Вовчиков дружок. — Чё вы как эти... — А ты чё, боишься, списать не даст? — отбрил его откуда-то из дальнего угла Макс-спортсмен: он всегда садился подальше, чтобы безнаказанно поедать на уроках творог, гречку и прочие белковые продукты, которые он потреблял по расписанию для скорейшего набора мышечной массы. Яна от души желала ему сейчас поперхнуться своим белком. — Так она и так не даст, чё ты переживаешь-то. Леночка с Лерочкой захихикали в унисон — у какой-то из них Макс значился в бойфрендах, а другая, должно быть, тоже не до конца утратила надежду. Яна уже совершенно не могла читать, но всё равно перевернула страницу. — Ну чё, продолжаем игнор? Такая книжка интересная попалась, да? — участливо, вроде как даже сочувственно спросил Вовчик, дыша почти в самое её ухо. А потом длинные Вовчиковы пальцы потомственного пианиста вцепились в обложку и изо всех сил дёрнули вверх. Опустевшая Янина ладонь повисла в воздухе. Смешочки участились. — Ну-ка, посмотрим... — Зашуршали страницы: Вовчик, видимо, искал какой-нибудь фрагмент поинтереснее. — О! Тут про пленительный изгиб! Все слышали, что Барбосова у нас, оказывается, читает, а? Так вот, пленительный, стало быть, изгиб её тела явился, значится, сам собою вследствие змеиной гибкости членов... — Яна вытянула руку вверх как можно сильнее, сама ощущая, как краснеет, и Вовчик, будто дрессируя её, как собаку, задрал руку с зажатой в ней книгой ещё выше. Она попыталась было приподняться, но небрежным движением другой руки Вовчик усадил её обратно. — Так вот, членов... — Шухер! — крикнул кто-то, сидевший поближе к двери: может быть, двоечник Дима или его приятель, троечник Тимур. — Ива на лестнице уже! Книга шлёпнулась на пол. Яна понимала неизвестно почему, что её поднимать нельзя, и только пнула с брезгливостью осквернённый томик «Всеобщей истории искусств» Гнедича по направлению к Вовчиковой парте. — Яна, — заметила Ива, Инга Вячеславовна, учительница русского языка и литературы, входя в притихший, хотя и не особенно, кабинет, — что-то там у тебя валяется, подбери. Яна встала вместе со всеми, приветствуя учителя, и промолчала. — Да, извините, Инга Вячеславовна, — Вовчик схватил книгу с пола и, подскочив к Яниной парте, согнулся в шутовском поклоне. — Это Яна, наверное, обронила случайно. Рассеянная, ну, сами знаете. — Леночка и Лерочка захихикали, парни заржали, разве что тупица Миха молчал: шутки не понял, должно быть. Книга лежала теперь на краю парты, и Яна передвинулась на другое место, влево — к ней никто и никогда не садился за одну парту, она всегда была одна. Раньше она думала, это оттого, что все уважают желание умного человека побыть подальше от дураков, но теперь понимала — с ней никто не садился не потому, что она этого не хочет, а потому, что они этого не хотели. Никто её не уважал. Никто никогда её не уважал. — Ну хорошо, — сказала Ива как ни в чём не бывало, села за стол и с особенным свежим хрустом, какой бывает у обложек новых, но не очень качественно переплетённых книг, раскрыла классный журнал. — Молодец, Володя, что заботишься о девочках. — Стараюсь, — с ухмылочкой сказал тот наискосок от Яниной спины. Леночка (или, может быть, всё же Лерочка) снова хихикнула сдавленно с середины соседнего ряда, но тут же затихла. Начинался урок. Яна не слушала, конечно, ничего из объяснений Ивы, ни на строчку не отступавших от учебника, и не изображала, что слушает, хотя бы просто из признательности — ей не за что было быть признательной Иве. Как она может не видеть, что тут только что происходило, как может быть настолько слепой... Но разве Яна не была так же слепа всего лишь в прошлом году? Как можно было годами не замечать эти насмешки, это сквозящее во всём пренебрежение... Неужели она не замечала бы ничего и сейчас, если бы не тот подслушанный разговор в раздевалке? Нет, думала Яна, держа спину так же прямо, как тогда, ведь раньше такого не было, никогда до такого не доходило... Из-за чего это они так взбесились? Неужели из-за того, что она тогда увидела их в раздевалке и её реакция их позабавила? Или дело просто в том, что восьмой класс дал по их слабым неокрепшим мозгам даже сильнее, чем вдарил до того седьмой? Так или иначе, теперь они распробовали вкус живой крови и не дадут ей покоя. Русский язык не был последним уроком сегодня, предстояли ещё две геометрии и черчение. Яна была очень хороша в геометрии и непревзойдённа в черчении, но сейчас это нисколько не могло её утешить. Решимость уйти сразу после русского — могла. Так она и поступила. Она шла в тонкой куртке сквозь ворота, сквозь арки, сквозь ветер, швыряющий жёлтые листья ей в лицо. Никакого облегчения она не чувствовала. Злости, правда, тоже — просто бесконечную брезгливость, будто скользкий слизняк прополз по её ладони. «Всеобщая история искусства» лежала на дне рюкзака и оттягивала плечи. Яна почему-то вышла из троллейбуса несколько раньше, чем требовалось, и сама не сразу заметила, куда понесли её ноги. А несли они её туда, куда по доброй воле она обычно не приходила. В одну из немногих девятиэтажек в Районе. В одиннадцатый подъезд. На чердак. Он был виден ещё издалека, длинный серый дом на фоне длинного серого неба. Яна прошла в его высокую округлую арку, миновала детскую площадку, на которой вместо детей паслись одни бабушки, и двинулась к подъезду. В глубине души она надеялась, что чердак окажется пуст, потому что ей совершенно не хотелось сейчас общаться ни с Тронно, ни с Горто, ни, уж конечно, с Лувиа. Ещё меньше, впрочем, хотелось общаться с Розой, так что чердак всё-таки был более предпочтительным вариантом из тех двух, которыми она располагала. Она вышла из лифта на девятом этаже, и, даже не успев взойти по ступенькам, успела заметить, что за чердачной решёткой кто-то есть и шевелится. Ладно, подумала Яна, на Тронно я, так уж и быть, согласна. Она дёрнула за оказавшуюся незапертой дверь и сразу же столкнулась взглядом с экраном на стене. Там была кардо с собранными в два узла по бокам головы серебристыми волосами, несколько более насыщенного, отливающего чем-то металлическим оттенка, нежели волосы Сорэя. Лицо у кардо было круглое как блин, но из-за длинной шеи это было почти незаметно. Глаза — обычные, чёрные, с тонкими овальными зрачками. Яна, неплохо наловчившаяся за последний год различать эмоции, мелькающие порой в глубине этих глаз, подметила, что взгляд был хоть и немного удивлённый, но приветливый и даже, пожалуй, добрый. — О, — сказала Лувиа с нервным смешком, и только тут Яна и обратила на неё внимание. — Познакомься, мама, это Яаана Тейнитуори. Кардо подвигала губами с экрана — это, видимо, означало улыбку. — Паривет для вас, Яаана, — сказала она высоким тонким голосом: Яне этот голос напомнил Беллу Ахмадулину, надышавшуюся гелием. То, что это она так с ней здоровается, Яна, откровенно говоря, поняла не сразу. — Мой-ооо, — это слово далось ей с заметным трудом, — имя Айенни но-рапасу Пиине, и й-яя майть Лувиа. — Это имя она тоже произносила не так, как остальные: с ударением на последнем слоге, а не предпоследнем. Акцент у неё был куда более заметен, чем у Сорэя, но всё равно встреча с ещё одной инопланетянкой, которая говорит на русском, казалась, мягко говоря, нетривиальной. — Рада познакомиться с вами, Айенни-ноориэ. — Несколько секунд Яна размышляла, стоит ли изображать поклон, использующийся при ритуале знакомства, но потом решила, что непременно что-нибудь напутает. — Вы очень хорошо говорите по-русски. Скажите, это обязательное умение для всех, кто находится в... — К моей матери нужно обращаться «но-рапасу», Яаана. — Нйеет, — успокаивающе перебила её мать, — ноориэ йеесть варэйант исьпольйзовать тоссэ. Так или иначе, все мы вынуждены мириться с монополией Тарнариа и влиянием их традиций на наши культуры. — Последняя фраза была сказана уже на кардоэ, и Яна, сгоравшая от стыда, не упустила возможности продемонстрировать, что знает хотя бы что-то: — Да, я слышала, что в большинстве стран на Кардонейруме система обращений из Тарнариа может использоваться тоже. — Ты очень хорошо говоришь на кардоэ, — Яне почудилась в её голосе доля иронии. — Ты хорошо сделала, что начала его учить. — Мой уровень, — Яна смущённо кашлянула, стараясь показаться критично настроенной к себе и умеющей распознавать иронию, — пока что далеко не блестящий, но-рапасу. — А тебе хотелось бы иметь блестящий, Яаана? — Яна не совсем могла разобрать, насмешка это или всё же нет. Смешок Лувиа делу особо не помогал: хихикала она по абсолютно любому поводу. — Да, — решила она всё-таки рискнуть и ответить серьёзно. — В деле, за которое я берусь, я хочу быть как можно лучше. — Можно бесконечно стремиться к совершенству, но никогда его не достичь. Ти ходйить длйяя дела, Яаана? — после этакой патетики внезапный переход к её корявенькому русскому в стиле «моя твоя кое-как понимать» звучал особенно дико: впрочем, возможно, для Айенни Янин кардоэ звучал точно так же. — Она уже уходит, — сообщила Лувиа раньше, чем Яна успела рот раскрыть. — Ведь правда, Яаана, ты уходишь? Яна мелко закивала. Будь Лувиа тут одна и попробуй она вдруг так раскомандоваться, Яна сопротивлялась бы такому произволу изо всех сил, но при её матери этого, очевидно, делать не стоило. — Пусть она останется, Лувиа, — остановил её уже у самой решётки голос Айенни. — Мы скоро закончим разговор и я не собираюсь говорить ничего важного в любом случае. Ты, я думаю, тоже уже сказала всё, что могла. — Обращаясь к Яне, она вновь перешла на русский. — Яаана, ничйего-о, — она очень звонко и, должно быть, с немалой гордостью выговорила эту дурацкую, абсолютно неуместную «г», — сидьеть вот тут, йеесли хотьйеть. Яна послушно опустилась на продавленный диван рядом с колченогим столиком: экран теперь был виден наполовину, потому что сидела она к нему вполоборота. «Сидеть, Яаана»... Она понимала, разумеется, что Айенни все глаголы употребляла в инфинитиве, но как же это всё-таки напоминало команду собаке. «Сидеть, Тузик!» — и вот Тузик покорно сидит, ожидая дальнейших распоряжений. Лувиа тоже больше не обращала на Яну внимания и стояла она теперь так, что Яна, как ни поворачивай голову, не смогла бы увидеть её лица. Говорила она снова на кардоэ, довольно бегло и, как показалось Яне, с не особенно заметным акцентом. — Значит, ты собираешься просто закончить разговор? — вот это, во всяком случае, Яна точно услышала. — Зачем вообще тебе нужно было знакомиться с дочерью, если ты даже не собираешься... — дальше Яна перестала понимать, но, кажется, сумела уловить сквозь толщу неясных мелодических звуков слова «ты должна понимать...» — Ты можешь делать что угодно, Лувиа, я не могу ничего тебе запретить, если только ты не собираешься планировать убийство или что-то подобное. Яна заметила, как медленно, взвешенно и очень-очень чётко говорит Айенни, какие предельно понятные она выбирает слова: это для того, заподозрила она, чтобы Яне не приходилось чувствовать себя выключенной из разговора, ребёнком, поверх головы которого взрослые люди обсуждают взрослые вещи. Пожалуй, Айенни но-рапасу Пиине и впрямь была хорошим человеком. — Отличное предложение, — небрежно сказала Лувиа и тут же сама посмеялась собственным словам. Этот смех не имел с её обычным назойливым гаденьким хихиканьем ничего общего: он был суховатый, подчёркнуто деловитый, точно она отмеряла секунды звучания смешка на часах. — Это шутка, мама. Я шучу. Я не собираюсь никого убивать... пока что... снова шутка. — Хотя бы это меня радует, — сказала Айенни с каменным лицом. — Но, повторю тебе ещё раз — что бы ты ни собиралась делать, ты не должна рассчитывать на то, что я тебя поддержу. Я не гонюсь за властью, меня вполне устраивает моя работа в лаборатории, а тебе и вовсе незачем этим заниматься. — Но если этим не займусь я, — заметила Лувиа почему-то по-русски: то ли чтобы свободнее выражать свои мысли, то ли чтобы досадить матери, — кто знает, к чему всё в итоге придёт. Уж ты-то должна бы это понимать, мама. — Если ты говоришь о проекте, то он нисколько меня не волнует, — сообщила Айенни на кардоэ, а потом всё-таки тоже перешла на русский. — Йаа занать, шато ты говорьить. Йаа парйинйимать учйастие ва данное, это паравада. — Яна первые секунды три не могла взять в толк, что такое «воданное» и при чём тут какие-то провода. — Но тьйепьйерь йаа не одобарьйять данный замыйсьел. Гадакое дело. — Ну, если в него не вмешаемся мы, у него есть шансы стать ещё более гадким, — проинформировала Лувиа тоном ведущей новостей. — Не то чтобы меня это как-то особенно трогало, у меня, как ты знаешь, другие резоны. Но если уж ты так волнуешься, к чему может привести проект, то не логичнее ли было бы с твоей стороны... Айенни яростно замотала головой — точно так же гипертрофированно и серьёзно, как делала это Питинаа, и два серебристых пучка колыхались на висках с каждым поворотом головы всё сильней. — Йаа занать, като вануссать ты эти мйисали, — и снова перешла на кардоэ. — Речь об этом создании, не так ли? Ты не должна его слушать. Я работала с ним когда-то и знаю, какое он создание. Он плохое создание, подлое. Яна понятия не имела, о ком речь — на ум приходил только Сорэй, но если бы Айенни говорила о нём, то использовала бы слово «человек», которое применяется по отношению к кардо. Расы с других планет, даже врагов-нерели, называли обычно «человеческими существами». «Созданиями» были каофи. — Может быть, он и подлый, — равнодушно согласилась Лувиа, тоже на кардоэ, — но зачем бы ему быть хорошим? Какая ему от этого выгода? — Не всё на свете делается ради выгоды, — заметила Айенни, неодобрительно поджимая губы. Лувиа скучающе хмыкнула. — В твоём случае, мама, ничего не делается ради выгоды, — сказала она по-русски и отошла от экрана. — И это, честно говоря, меня достало до глубины печёнок. Если это твои последние слова, то мы заканчиваем разговор. Бледные губы Айенни чуть приоткрылись, между них зияла чернота. Такая же чернота в её глазах стремительно подёргивалась мутной плёнкой слёз. Всё, что ей удалось выдавить из себя, было: — Като... като такой печьёнок? Лувиа щёлкнула кнопкой с задней стороны экрана. Экран жалобно пшикнул и погас быстрее, чем пшик успел раствориться в воздухе. — Не так страшно, Яаана, что ты сюда пришла. Ты ведь всё равно ничего не поняла и не могла понять, так? Вот почему с тобой так удобно иметь дело. — Она злорадно захихикала, прикрывая лицо ладошкой. — У тебя что, новый свитер? Миленько! — Она многозначительно прицокнула, обходя диван с Яной по кругу, точно новогоднюю ёлку. — Правда, он тебе не очень идёт, но все предыдущие были ещё хуже. — Плоско, — заметила Яна. — Плоско тут не у меня, — с очаровательной улыбкой отозвалась Лувиа, и Яне тут же захотелось её удушить... ну, то есть, ещё сильнее, чем до этого. — Как же ты бесишь, — сказала она сквозь зубы к немалому удовольствию Лувиа. — Спасибо, я очень стараюсь. Но, раз уж ты пришла сюда без всякого повода и торчишь тут без всякой цели, то тебе, очевидно, совершенно некуда себя деть, не так ли? А значит, ничего не поделаешь, уж придётся тебе потерпеть моё общество. Она демонстративно уселась рядом с Яной, впечатав её в скользкий, противно гладкий диванный валик, укачивающе воняющий дешёвым автомобильным салоном. Острый локоть упёрся Яне в живот, холодная тощая коленка, не прикрытая гольфиком, легла поверх окутанного в джинсу Яниного колена. — Читай, — сказал её голосок, дыша чем-то сладким Яне в ухо, — а я почитаю с тобой. — Ты тоже не можешь никуда себя деть? — почти неожиданно для себя спросила Яна, и Лувиа вдруг снова сделалась до странного серьёзной. — У нас дома гости. Конечно, я потом приду к ним. Я буду раскладывать пирог по тарелочкам, буду играть с дедами в лото и непременно буду на семейном фото. Все они считают меня очень, очень хорошей девочкой. Конечно, я буду такой для них. В конце концов, это в моих интересах, да и к тому же это иногда бывает весело... Но сегодня... я не знаю, что это такое, я подавила это чувство ещё с утра и без него стало ужасно пусто внутри. Так что я предположила, что, возможно, мне стоит сегодня немного побыть в одиночестве, а потом попытаться ещё раз уладить свои дела... и тут припёрлась ты. — Ага, — сказала Яна, искоса поглядывая в её лицо. — И тут припёрлась я. Как думаешь, насколько мне жаль по шкале от нуля до минус ста? Лувиа неуверенно хихикнула. Этот звук нисколько не напоминал её обычное раздражающее хихиканье — наверное, потому, что шёл от чистого сердца... ну, насколько сердце кого-то вроде Лувиа в принципе можно назвать чистым. — Ты становишься чуточку забавней, — прежним своим мёртвым голосом признала она. — И даже не пытаешься задавать вопросы. — Ну, думаю, это довольно бесполезное занятие. Я уже успела в этом убедиться. — Когда ты так говоришь, начинаешь казаться почти сообразительной. — Взгляд Лувиа показался Яне чуточку теплей. — Ещё полгода назад я выжила бы тебя отсюда без особого напряга, но, надо признать, сейчас твои нервы стали немножечко крепче. Поэтому предлагаю вот что: я отсаживаюсь от тебя на другой край дивана, ты молчишь, делаем вид, что вообще друг друга не замечаем в упор, и читаем себе спокойно то, что принесли с собой. Та, кто первая нарушит тишину, получает по морде чайником. Идёт? Всё это было очень странно — но не настолько, чтобы Яна не ухватилась за это подозрительно рациональное предложение и не кивнула молча ей в ответ. Та, тоже молча, немедленно отсела. Яна не знала, сколько она так просидела на низеньком неудобном диване с томиком Гнедича на коленях и не слыша ничего, кроме мерного, очень, очень тихого дыхания Лувиа, раздающегося отчего-то в такт её собственному дыханию. В какой-то момент Яна только лениво отметила про себя, что на улице стало темнее. Из этого хорошо знакомого ей с детства читательского оцепенения её вырвал гудящий где-то в недрах рюкзака мобильник. Как это обычно и бывает, обнаружился он далеко не сразу, заваленный кипами учебников и термосом с так и не выпитым чаем. Звонила, конечно же, Роза. — Да, — мрачно сказала Яна в трубку, всем своим голосом изображая, что в ответ на все Розины звонки ей хотелось бы говорить не «Да», а исключительно «Нет». — Мы же договаривались летом, что вы будете мне звонить только в крайнем случае. — Яночка, — раздражающе забулькало в трубке, — ты прости, деточка, я же просто волнуюсь за тебя, ты же понимаешь... Я тебя к обеду ждала, рассольничку вот свежего наварила, а уже ведь шесть часов, ужинать уже надо, а тебя всё нет и нет... Ты у друзей, что ли? — Ну, вроде того, — сказала Яна не слишком уверенным голосом. Лувиа, подслушивая, прыснула в кулачок. — Я скоро приду, постараюсь до семи. Поужинаю рассольником, больше ничего не нужно. И не звоните мне сегодня больше, пожалуйста. — Нехило ты её строишь, — отметила Лувиа, когда Яна сбросила звонок и швырнула телефон обратно на дно рюкзака. — И неужели твоя мачеха так просто терпит хамство от наглой малолетки? — Эй, а как насчёт уговора про тишину? — поморщилась Яна, вешая тяжеленный рюкзак обратно на плечи. — Ты ведь уже первая его нарушила, Яаана, — Лувиа хихикнула совсем как раньше, мерзенько, раздражающе. — Вообще я тоже уже собиралась идти, но раз уж тебя так сильно ждут, так и быть, пропускаю тебя вперёд. Не хочу идти домой с тобой вместе. Мне показалось, подумала Яна, выходя из подъездной двери в промозглый двор, мне просто показалось. Ничего в ней не было и не могло быть человеческого. К вечеру, как это часто бывает, температура значительно снизилась, ветер то кусал Яну за лицо, то подталкивал в спину — ну, давай, проваливай ты уже. Но зима в Городе обычно бывает куда холодней, так что Яна быстро привыкла к непогоде и шла бодро, не отвлекаясь ни на что, кроме собственных мыслей. По крайней мере, пока не заметила, что за ней следят. Яна обнаружила это по чистой случайности: скучно было долго стоять у перехода без зебры неподалёку от детской поликлиники, пропуская ряды машин, так что она от нечего делать решила проверить территорию, вдруг повезёт увидеть нерели. Но на самом деле это нерели первыми её увидели. Они были у неё на хвосте, Яна поняла это сразу, как только двинулась на освободившуюся ненадолго от машин дорогу, и те немедленно ломанулись за ней. Она осторожно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, следила за ними через кольцо: они не отставали ни на шаг. Интересно, зачем они преследуют её? Хотят незаметно с ней расправиться? Столкнуть под колёса... неплохой способ и подозрений не вызовет. Яна постаралась прибавить шагу. Прибавили и они. Она миновала диагностический центр, свернула вправо... Дом был уже близко, но переходить через дорогу Яну сейчас не особенно тянуло. Да и что, если они просочатся вслед за ней в подъезд, увидят, где её квартира... Это угроза и ей самой, и папе, и Розе с Яшкой, как бы они её ни бесили. Поэтому Яна, дойдя до перекрёстка, развернулась в другую сторону — к магазину «Семь ключей». Через окно магазина она наконец могла рассмотреть обоих подробнее: они всё ещё были там, поджидали её, сторожили её. Одна была их главарша, девица с фиолетовыми косами, подле неё тёрся тот высокий нере, которого Яна однажды спасла. Неблагодарная нереллийская скотина. Яна осторожно отвела взгляд в сторону и отступила вглубь магазина. Она бродила полчаса меж рядов с продуктами — продавщицы косились с явным подозрением, но вслух ничего не говорили, и на том спасибо. Она не знала, долго ли скиталась так, изучая пятьдесят видов печенья и десять разных сортов туалетной бумаги, к тому времени, как кто-то за её спиной очень знакомым голосом сказал: — О, а ты чё здесь? Мамка дома с ума уже сходит, а ты шляешься! Яна чуть не вскрикнула сперва — но это, конечно, был всего лишь Яшка. — Ох, это ты, — пробормотала она, чувствуя себя полной дурой. — Она тебя, выходит, в магазин отправила? — Ну сама видишь же, — подтвердил Яшка. — Сметану к рассольнику ей надо, ё-моё. А то как же Яночка без сметаночки! А я говорю — а я сметану терпеть не могу, а она говорит — так для Яночки же... Тьфу! — А, — сказала Яна. — На самом деле я тоже не люблю сметану. Яшка недоверчиво сдвинул брови, вглядываясь ей в лицо будто первый раз сестру увидел. — Так чё, можно не брать тогда, что ли? — Не бери, — сказала Яна и как бы невзначай посмотрела в окно. Выдохнула: нерели там не было. Если только они не прячутся где-нибудь за углом... да вряд ли прячутся, делать им нечего, что ли? Ушли куда-нибудь по своим захватническим делам. — Разрешаю. Деньги себе оставь, скажешь, потерял. — У-у-у, тоже мне придумала, — занудил Яшка, тащась вслед за ней к выходу. — Тебе-то что, а меня мама наругает. — Считай, что это твоя расплата за нетрудовые пятьдесят рублей, — хмыкнула Яна и огляделась по сторонам. — О, — покивал Яшка с видом опытного бизнесмена. — А ты ничего, соображаешь. Сразу видно — вся в меня! На переходе Яне снова вдруг сделалось очень страшно, и она инстинктивно уцепилась за маленькие потные пальцы брата. Тот, правда, сразу вырвался. — Ну ты чё меня позоришь? Что я, маленький, что ли? — Я волнуюсь за тебя, тупица, — Яна ещё раз огляделась. Нерели по-прежнему не было. — Что-то ты сегодня больно добренькая, — Яшка прищурился исподлобья. — Тебя чего, инопланетяне подменили? — Ага. Не будешь меня слушаться — сдам им на опыты. И мамаше твоей про пятьдесят заныканных рублей расскажу, — Яна быстро протащила Яшку через двор. Нерели всё ещё не было. — А я расскажу, как ты прикидывала, чего бы в магазине стырить, — отразил удар Яшка. — Ну не просто же так ты там шлялась столько, а? Мне тётенька продавец сказала, что она теперь тебя запомнит и куда надо запишет. — Пороть тебя надо, паразит малолетний, — устало сказала Яна ни к селу ни к городу и распахнула дверь подъезда.

***

Геля прокралась туда совсем незаметно, в большую комнату. Никто на свете этого не видел и увидеть не мог: мама была в ванной, бабушка — на кухне, и там, и там шумно плескалась вода. Никто не видел и не слышал, как Геля схватила валявшийся на столике между креслами телефон и кинулась обратно к себе. Она знала папин домашний номер — как-то выспросила у папы в один из недолгих и неловких разговоров по маминому мобильнику. От волнения не сразу нажимались гладкие серые кнопки с чёрными циферками. Геля слушала гудки, и между ними каждый раз чуть замирало сердце. А потом усталый, но совсем-совсем нормальный, ни капли не алкогольный папин голос донёсся из телефонной дали: — У аппарата! Так по-дурацки только он мог сказать, и Геля против воли разулыбалась. — Папа, — сказала она, — это я тебе звоню. Понял? — А, — радостно отозвался папа, и показалось сразу, что он не далеко, а где-то рядом. — Мама разрешила, значит? — Не мама, — сказала Геля, потому что всё ещё хотела никогда не врать — хотя бы в тех случаях, которые не касаются тершцев. — Это я сама решила. Мама не знает, я ей не скажу. Я просто очень по тебе скучаю. Ты теперь совсем не придёшь, да? — Нет, почему, — сказал папа, но не очень уверенно, — я приду. И ты ко мне придёшь, и я к тебе приду... Знаешь, я какой дом видел в магазине «Леопольд»? У-у-у, вот это дом, всем домам дом. Просто такой, знаешь, здоровеннищий домище! Я тебе скажу честно, я уже этот дом купил. Очень уж он мне понравился. Вот придёшь и будем с тобой в этот дом играть... — Ух ты, — выдохнула Геля в трубку и сразу стала представлять, что за дом такой. — А там кто живёт? — Кого поселим — тот и будет жить. Хоть кого можно нарисовать — нехай живёт! Я туда пока твою фотографию поставил, где ты маленькая на юге. Так что, выходит, ты там живёшь. Геле стало вдруг очень горько в горле, так что она изо всех сил сглотнула и попыталась выдохнуть через нос. Не вышло — нос уже был весь забит соплями. Геля постаралась и их сглотнуть и чуть не поперхнулась. — Я приду, я обязательно приду... И ты ко мне, обещаешь? — А як же иначе! — подтвердил папа. Геля хотела рассказать ему историю, которую сегодня придумала, но за дверями что-то слишком уж активно заходили. — Ладно, пап, я пойду, мне там надо это... домашку мне делать надо, а то мама заругается. Спокойной ночи, приятных снов и приятных сновидений. Когда она вернулась к большой комнате, чтобы скрыть своё преступление и замести следы, вокруг по-прежнему никого не было — мама чем-то громыхала на кухне, бабушка суетилась в коридоре. Геле удалось незаметно вернуть телефон на его прежнее место — но вот потом, когда она выходила обратно, её всё-таки угораздило попасться на глаза бабушке, и глаза эти немедленно с подозрением сощурились. — Ты телефон брала? — Брала, — обречённо сказала Геля. — Кому-то звонила? — Звонила... — Свете? — уточнила бабушка, и Геле захотелось расплакаться от облегчения. — Свете, — выдохнула она. — Ну хорошо хоть поговорили? — Хорошо... поговорили... — язык увяз во лжи и оттого еле ворочался. — Вот и хорошо, — вынесла вердикт бабушка и пошла себе дальше. Геля тоже пошла обратно в комнату, опустив голову и очень стараясь думать о чём-нибудь кроме своего вранья. Села за стол, бестолково листая тетрадки — домашку делать совсем не хотелось. Поэтому вместо домашки Геля взяла одну из тетрадок — чистую, даже неподписанную ещё, — раскрыла на первой странице и большими печатными буквами вывела: «ДЛЯ СРЕДНЕВО ШКОЛЬНОВО ВОЗРАСТА ГЛАВА 1 ДЕВОЧКА БЕЗ СЕРЦА»