Запахи звёздной пыли. Том 2

— Нет, так дело не пойдёт, — заявила Нонна незадолго до Нового года. — Тебе нужна новая одежда. Пойдём, я тебе покажу настоящую сокровищницу, алмазные копи царя Соломона и всех его соломоних. Сокровищницей оказался магазин подержанной одежды под завлекательным именованием «секонд-хенд». Кристина мерила платья по двадцать рублей и пальто по пятьдесят в совсем настоящей примерочной, где были, как полагается, и зеркало, и занавесочка, и чувствовала себя героиней американского кино, которая в свободное время выбирается с подругами на шопинг. Поначалу, правда, она брезговала надевать на себя что-то, что кто-то уже носил — её и так всё детство корёжило от этой необходимости, а тут вдобавок даже не Роза Барбосова, а какие-то совсем незнакомые люди, кто их знает. — А вдруг в этой юбке кто-то умер? — Ага, и с неё первым делом стянули юбку и перепродали в секонд-хенд, — со своим обычным безэмоциональным сарказмом отвечала Нонна по другую сторону шторки. — Меряй давай. Но в конце концов Кристина вошла во вкус и потратила целых двести рублей из остававшихся у неё пятисот, так что, когда они не спеша прогуливались от магазина обратно к метро, руки ей приятно оттягивали два набитых обновками пакета. Она останавливалась у витрин дорогих бутиков, и её отражение сияло гирляндными огнями внутри них, так что можно было ненадолго представить себе, что покупки она делала там. Умиротворению, свернувшемуся меховым зверьком у Кристины в груди, мешало разве что одно — холод, вцепившийся в тело снаружи. Осеннее, давно истончившееся пальто, в котором Кристина ещё в школу бегала, не грело нисколько, и три тёплых кофты под ним делу не помогали. — Да надень ты пуховик новый, — предлагала Нонна, топавшая слева. Но Кристина не хотела ничего надевать, пока не простирает дома как следует, и мотала головой как можно интенсивнее, чтобы хоть как-то согреться. Крупные снежинки садились на плечи и будто вмораживались в самую кость. В конце концов Нонна тяжело вздохнула и ухватила Кристину за рукав: — Так, стоять. Мне смотреть уже холодно, как ты дрожишь. Надевай поверх моё. — А ты как же? — с робким удивлением спросила Кристина, глядя, как Нонна невозмутимо расстёгивает свою шубу–чебурашку с воротником из синтетической лисы. — А я пожертвую собой и замёрзну, как девочка со спичками… Я же не Женечка, ну ты чё. Я твой пуховик надену новый. — А…, а вдруг в нём кто-нибудь умер? — Ну, в самый раз для меня. Я сама-то не до конца уверена, что жива. — Пока Нонна накидывала шубку ей на плечи, Кристина, бормоча слова благодарности, каменными от мороза пальцами втискивала в петли громоздкие пуговицы. Пока Нонна деловито натягивала Кристинин новый и чей-то старый пуховик, сзади на неё вдруг налетел живой вихрь, состоящий из утеплённой зелёной курточки, белой ушанки, двух рук и такого же количества ног, зарябил в глазах и ухватился за Нонну. Теперь у Кристины в глазах мельтешили они обе. — Мой лорд, мой лорд! — возбуждённо тараторил девчачий голос изнутри вихря. — Так давно не виделись, я так рада, мой лорд! — Никакой я тебе больше не лорд, — Нонна после двух неудачных попыток окончательно освободилась из хватки и отошла на шаг назад. Только благодаря этому Кристине удалось рассмотреть девчонку: невысокая, полноватая, лицо совсем детское, с выступающими передними зубами и щербинкой меж них. Тёмные девчонкины волосы выбились из-под шапки на шею и казались от снега почти седыми. — Ты всегда останешься моим лордом, — с серьёзным видом сообщила она и тряхнула головой. Снег полетел с неё прямо на Нонну. — Ты же знаешь, я с этой дурью завязала. Хочешь поговорить — зови меня Нонна. — Нонна? — девчонка смешно округлила и глаза, и рот разом. — Что за имя вообще такое? — В честь бабушки. Это ещё хорошо, прабабку вон звали Матрёна. А тебя как зовут? — Теперь — Мэллит! Нонна закатила глаза почти к самым стрелкам. — Как тебя по-цивильному зовут, бестолочь? Пожизнёво? Девчонка сразу приуныла. — Сашка, — буркнула она наконец. — А ты точно не можешь называть меня Мэллит? — Я вообще никак не собираюсь тебя называть, — холодно заметила Нонна и отступила ещё на шаг. — Я говорила, что не собираюсь больше иметь никаких дел с вашей компашкой, и я не шутила. — Тебе и не надо, — выпалила Сашка, малиновея щеками. — Потому что… потому что я тоже ушла! Нонна взглянула на неё чуть внимательней. — Правда? Когда? — Ещё год назад! И я забрала с собой микроволновку! И соковыжималку! И чайник! И… — Врёшь, — сказала Нонна. — Ничего такого ты не делала. — Ну ладно, — тут же согласилась Сашка, — может, и не делала. Но я по правде ушла, честное слово! И знаешь, что я по правде унесла? Целую… — она выдержала паузу, — связку бананов! Ноннина щека слабо дёрнулась. — Какая потеря для Самой. — Она так выговорила это слово, что сразу было ясно — на письме оно писалось бы с большой буквы: так говорят о предметах своего поклонения священники и сектанты. Но в Ноннином голосе никакого поклонения не было — лишь горький сарказм и почему-то всё равно еле заметный трепет. — Мой лорд, то есть Нонна, я как раз и хотела об этом поговорить, — снова зачастила Сашка, на полшажка подпрыгивая к Нонне. — Об этом — в смысле, о нём, в смысле, о ней, в смысле, о Самой! Лицо Нонны застыло. — Вот уж на какую тему я точно не собираюсь говорить. — Подожди, ну ты точно должна узнать! Она… она встречалась с матерью Мины! Она просила у неё денег! Кристина видела, как дёрнулась Ноннина длинная спина, а потом замерла, точно воткнутая в снег лыжная палка. — Я после этого и ушла, — добавила Сашка, уже чуть не плача. Нос у неё покраснел от мороза и от того, как яростно она его тёрла варежкой. — Ну, а от меня-то ты чего хочешь? Сашка заморгала припухшими глазами. — Ну как… чтобы ты пошла и… и разобралась там с ней… чтобы она больше не это… — Опять я? — с обманчивым спокойствием переспросила Нонна и вдруг взорвалась неожиданно и страшно, как новогодняя петарда под лапами у собаки. — Какие же вы ничтожества всегда были и остаётесь до сих пор! Сами ничего сделать не можете, спереть бананы долбаные, никому нахрен не нужные — вот ваш потолок. Всё время вам нужен кто-то, чтоб указывал, чтоб научил, как жить — сначала она была, теперь меня на свято место хочешь приспособить? А помнишь, Сашенька, тот вечер? Ведь никто из вас умишком своим не допёр до того, что происходит, вы и дальше ей верили, и после моего ухода. Как ты меня встретила на улице и плюнула в меня — это ты помнишь? — Ну так это сколько лет назад было, — слабенько возмутилась Сашка. — Я ж тогда в восьмом классе была, а теперь я в одиннадцатом. Взрослый человек уже. — Ну так пойди и разберись с ней сама, взрослый человек. Что, слабо тебе, а? А ведь я пыталась тогда ещё поговорить с матерью Мины… Ольги. И знаешь, что было дальше? Она дала мне пощёчину! Она ведь помнила всё. Это Сама во всём этом чистенькая осталась, а я-то в дерьме была по уши. Вот тебе-то, может, и поверила бы. Но только ты ведь не пойдёшь, правильно? Скажешь сама, почему? — Сашка молчала, настороженно сопя. — Да потому что ты чмошница, трусливая чмошница и больше ничего. Только и можешь, что прятаться за спинами сильных и ждать, что они за тебя всё разгребут… Сашка что-то невнятно пискнула, растирая варежкой сопли: совсем ребёнок на вид. — Ну хорошо, пусть ты права, — пробормотала она, глотая слова пополам с соплями, — пусть я чмошница, я трусиха. Но я же поэтому к тебе и пошла… Я не могу, а ты можешь. Ну пусть она не доверяет тебе, а ты придумай что-нибудь… Сама же к этой мамке втёрлась, она так у неё все бабки выманит. Надо мамке сказать, что это ведь она на самом деле… — Ладно, Сашка, — сказала Нонна уже совсем другим голосом, глухим и обречённым. — Ты прости, что я так на тебя. Так себе подвиг — курощать школоту. А ты повела себя смело, что ушла от неё, и ещё более смело — что не вернулась. Но вот что я хочу тебе сказать… Мать Ольги — взрослая женщина. Это её выбор — верить Самой и вливать в неё бабло, и мы с тобой на этот выбор никак повлиять не можем. Она верит в то, во что ей хочется верить, точно так же, как мы с тобой когда-то верили, что Сама любит нас. Мы никак не повлияем ни на неё, ни на Саму, ни на тех, кто остался с ней, а потому единственный мой тебе совет — забудь об этом. Живи свою жизнь и управляй ей сама, не ищи себе никаких лордов. Понимаешь, о чём я? Сашка шмыгнула носом и неуверенно кивнула. — Спасибо, Нонна! Ты… ты такая добрая… — И, прежде чем Нонна успела отстраниться, Сашка сделала к ней ещё один решительный шаг и зарылась лицом ей в пуховик. — Слушай, а ты читала Этерну? У нас будет сходка на новогодних. Или, может, ты в другом каком-нибудь месте хочешь встретиться? — Не хочу ни в каком, — отрезала Нонна, отдирая Сашку от рукава. — Наш разговор — это разовая благотворительная акция, продолжения не предусмотрено. Топай домой давай, делай уроки или чем вы там обычно занимаетесь. Я с тусовкой завязала и не хочу видеть никого оттуда. Ты — не исключение. А сейчас, уж извини, мы с подругой идём на метро. Сашка приподняла голову и впервые за всё это время с интересом уставилась на Кристину. — Ну она ничего так. — Подругой, — с нажимом повторила Нонна. — Просто подругой. Правда. — Ага, рассказывай, — фыркнула Сашка с видом многоопытным и загадочным. — Вон как ты её шубой своей укрывала… — Мало ли кто кого чем укрывал, — передёрнула плечом Нонна. — Ты вон мне только что рыдала в диафрагму, как будто это что-то значит. Сашка вдруг покраснела ещё гуще. — Ну вообще-то… — начала она с решительным видом, но Нонна уже отвернулась от неё и одними губами сообщила Кристине: «Валим». По дороге Кристина оглянулась, чтобы понять, не нагоняет ли их Сашка. Но нет, она всё стояла под фонарём, одинокая и несчастная, и растирала грязной варежкой грязное лицо. — Может, я и зря так с ней, — пробормотала Нонна себе под нос, а потом ошарашенно перевела взгляд на Кристину, точно только что вспомнила, что она тоже тут. — Какие-то вопросы? — Да полно, — честно отозвалась Кристина. — Задавать не буду, не бойся. В общих чертах я всё поняла. В вашей ролевой тусовке была какая-то злая баба, которая вымогает деньги у чьей-то мамки. — Ну да, — отозвалась Нонна, — в общих чертах верно. Дальше до метро они дошагали в молчании.

***

— Можно я спрошу? — в голосе Цейсы слышалась нерешительность. — По поводу Шессы. Ты её любишь, да? Склайз прокашлялся, пытаясь скрыть смущение. — Это так заметно? Он и представить себе раньше не мог, что их с Цейсой общение сложится подобным образом. Они перебрасывались опасно острыми репликами: её вопросы кололи его, его ответы — её. И тем не менее оба чувствовали, что сближаются: раньше они не знали друг друга так, да и не могли бы узнать. Им было чего бояться друг в друге — но, кажется, они уже не боялись. — Я не совсем об этом спросила, — с неожиданной твёрдостью возразила Цейса. — Не о том, заметно или незаметно. А — ты на самом деле её любишь? Вот про это спросила. Склайз попытался придать и своему голосу некоторую твёрдость. — Да. Да, безусловно. Теперь, когда он впервые сказал об этом — пусть не самой Шессе, — по всему телу прошёл трепет, и снаружи, и внутри него, точно она сама была здесь. От этого чувства было одновременно и тепло, и леденяще-тревожно. Цейса повернула к нему голову, чуть замедлила шаг. — И если бы Шесса не была Шессой Шелби — тоже? Склайз молчал так долго, что они успели перейти две дороги и свернуть к бесконечно долгому белому полю, посреди которого высился белый остов, напоминающий скелет диковинного зверя с тремя маленькими глазами посередине черепа. Ему уже доводилось бывать тут раньше: Шесса любила эти места. Шесса… — Если совсем откровенно, — выговорил он наконец, — нет. Я полагаю, что нет. — Я так и думала, — сказала Цейса со странным отсутствием эмоций. — Нет, я, должно быть, не совсем верно выразился… Я имел в виду — могу ли я утверждать с определённостью, что обратил бы внимание на Шессу, не будь она той самой Шессой Шелби? Я восхитился ей, едва её увидел, ещё не зная даже, кто она, но не достигшим третьего рубежа детям свойственно кем-то восхищаться. Конечно, — добавил он, — теперь мне совершенно неважно, кто её отец и мать. Теперь я знаю, что любил бы Шессу, даже если бы выяснилось, что она не дочь Щорца Шелби, а какой-нибудь подкидыш, неизвестно чей ребёнок вроде Сарка… — Кстати, насчёт Сарка, — медленно проговорила Цейса. — Про это я как раз тоже хотела спросить. Скажи, ты вообще… считал его другом? Хоть когда-нибудь? Склайз ответил не сразу, предугадывая реакцию. — Нет. Мне очень жаль, но нет. Цейса тоже некоторое время молчала, но удивления у неё на лице не было. — Знаешь, почему я спросила? Я вот раньше говорила себе, если начинала чувствовать что-то не то: ну вот есть Склайз и Сарк, они лучшие друзья, и пусть Сарк иногда ведёт себя, ну честно, просто как не знаю кто, но Склайз ведь терпит и принимает его таким, и продолжает дружить с ним. А теперь вот оказалось, что это всё была неправда. И… и это значит, может быть, что это нормально, что я не хочу… не хочу терпеть какие-то вещи? Ты знаешь, я иногда… — она запнулась сильнее, чем в предыдущие разы, и помолчала немного, дыша в такт своим шагам. — Я иногда очень злюсь на Шессу. — Ну, Шесса ведь тоже иногда злится на тебя, так? Почему бы и тебе не ответить ей взаимностью в этом плане? Он глянул на Цейсу краем глаза и заметил, как она комкает рукав своего комбинезона, и эти движения казались не нервными, а причудливо выверенными, почти осмысленными. — Ну, Шесса — это Шесса, а я — это я… не знаю. Я люблю её, правда, ближе неё у меня только папа. Но я так от этого всего устала… И мне иногда кажется… точнее, я боюсь, что мы, может быть, тоже никакие уже и не подруги. Я не говорю, что это так и есть, — уточнила она зачем-то, беспомощно встречая его взгляд, — я просто говорю, что я боюсь этого. Склайз аккуратно отвёл её ладонь от рукава и сжал в своей. — Я не могу ответить тебе по поводу Шессы, в этом должны разобраться вы вдвоём. Но зато я могу сказать вот что — теперь я искренне считаю тебя своей подругой. Своей единственной подругой. Цейса благодарно улыбнулась ему, а потом высвободила руку. — Извини, мне так стыдно это говорить, правда. Но я… не могу тебе сказать то же самое. И мне сложно доверять тебе пока. Правда, прости. Мы зашли уже слишком далеко, да? Склайз не сразу сумел сообразить, о чём это она. О лесе, точно. О лесе. Пока они говорили, зашли в лес, и покрытые белым чёрные отростки больших растений смыкались вокруг них толпой. Трёхглазый остов уже едва виднелся за ними, точно забытая вдали детская игрушка. — Да, верно. Пора идти обратно, — она развернулась, он развернулся вслед за ней. И всю дорогу до ракеты Склайз возвращался мысленно к её словам и думал — я это заслужил, разумеется, я заслужил.

***

В квартире стоял густой селёдочный дух, перемежавшийся с запахом жареного лука, заливного и немного — хвои. Неповторимое сочетание. Возможно, ещё и из-за него Яна так ненавидела предновогодние дни. Роза обычно начинала и готовиться, и готовить загодя, по целым дням не вылезая из кухни. Каникулы и у Яны, и у Яшки уже начались, так что приходилось сидеть дома и терпеть выходки изнывающего от скуки братца. — Скорей бы Новый год! — мечтал он вслух, бесцельно слоняясь по комнате. — Я тогда буду целый день смотреть телик. И конфеты есть! А потом на ёлку пойду и там ещё конфет дадут! — Яша! — позвала его Роза с кухни, с трудом пробиваясь голосом сквозь шум воды. — Иди сюда, хоть немного поможешь матери! Прервав свои конфетные мечтания, Яшка скорчил недовольную рожу. — Ну чё опять? — Не «чё», а «что», ты же не из деревни! Иди давай, поможешь с начинкой для пирога. Вот она, вся жизнь в этом доме, подумала Яна. Как им самим не страшно от этой внутренней пустоты, которую и десятком пирогов не заполнишь? Хорошо, хоть Яну никогда не заставляют участвовать в этом жертвоприношении желудку. Длинный вечер, наполненный едой, запахом еды и разговорами о еде только начинался, и Яне ужасно захотелось вдруг убежать отсюда куда угодно. На чердак пойти, что ли? Прежде чем начать одеваться, Яна подошла зачем-то к книжному шкафу, порылась немного в его пыльных недрах и нашла наконец то, что искала — старенький, но почти не потрёпанный «Толковый словарь фразеологизмов русского языка». — А чё Яна куда-то собралась? — заныл Яшка, едва заслышал, как застёгивается её пуховик. — Чё мне нельзя, а ей можно? — Ты ещё маленький, Яша, а Яночка уже взрослая, — увещевающе кудахтала Роза из кухни. — Она может выходить, когда холодно, а маленьким лучше посидеть дома… Яночка, а ты надолго? Вернёшься к ужину? Ты только тепло одевайся, шарфик не забудь! — Не забуду, — буркнула Яна и вышла из квартиры без шарфа. Нельзя сказать, впрочем, что она об этом не пожалела, на десяток метров отойдя от дома. Предновогодняя метель крутилась вокруг неё, метала снежинки в лицо, точно крупинки соли: лицо они, во всяком случае, разъедали точно так же. Ветер бил под дых, тёмное небо глядело неприветливо. Но Яна в любом случае не собиралась возвращаться, так что оставалось только потихоньку продвигаться вперёд. На чердак она добралась позже, чем рассчитывала, дорога заняла больше времени. Никого там не обнаружила. В другое время Яна бы обрадовалась этому — она всегда втайне надеялась на это, поднимаясь на чердак, но надежды её почти никогда не сбывались. И тем не менее, как раз сегодня она рассчитывала увидеть Тронно. Что ж, видно, придётся спуститься в квартиру её отца. Этого Яне не особо хотелось, но не зря же она тащилась сюда со словарём в рюкзаке. Яна спустилась по лестнице на последний этаж и в задумчивости встала перед огромной железной дверью: от этой двери ключа у неё не было. Правда, можно было нажать на одну из кнопок с номерами квартир, тянущихся вдоль двери, но Яна напрочь забыла, какой именно был у Сорэя. Кажется, крайняя квартира слева… По логике это должен быть первый номер, так? Яна нерешительно нажала на верхнюю кнопку. Открыл ей в самом деле он, в халате и шлеме, с волосами, забранными под купальную шапочку: только пара серебристых прядей свисала вдоль длинного лица. — А, здравствуйте, здравствуйте, Яаана, — сказал он, подрагивая губами. — Знал, что вы рано или поздно придёте. Я зздал. Как говорится, не под дозздём — постоим да подозздём. — Здравствуйте, — Яна на всякий случай изобразила подобие поклона. — Я пришла к Тронно. У меня подарок для неё. Я хотела поздравить её с Новым годом… — Понимаю, — Сорэй мелко закивал. — Новый год — это ваззный праздник для всей страны, я прекрасно об этом осведомлён. Хорошо, что вы вспомнили о моей бедной девочке… Несколько дней она пролежала во сне и очнулась только пару часов назад, так что, могу вам сказать, вы выбрали весьма удассное время. Кстати, у меня тоззе есть подарок для вас, Яаана. — В самом деле? — она изобразила вежливое удивление. Она, пожалуй, и впрямь была удивлена: значит, этот тип так уверен, что сможете переманить её на свою сторону? Ну-ну. — Но вы ведь не могли знать, что я приду к вам перед Новым годом. — Я намеревался передать впоследствии подарок через Тронно, но нам всем повезло, что вы пришли сюда собственной, так сказать, персоной. Проходите, — Яна шагнула за порог, и он запер дверь за её спиной. — Пока вы раздеваетесь, я принесу подарок. Он отлучился в комнату, чем-то там пошуршал и довольно резво вернулся с цветастым мешочком из разноцветной хрустящей фольги. Яна заглянула туда — внутри были такие же разноцветные бумажки, слепящие глаза в свете лампы. Куча конфет, зачастую, насколько она могла понять, достаточно редких — Яшка был бы в восторге, как и любой ребёнок его возраста. Но Яна и в детстве была равнодушна к сладкому и потому без интереса завернула мешочек обратно, в меру сухо поблагодарив Сорэя за проявленное внимание. — Как говорится, ради милого друззка и серёззка из ушка, хью-юх… Пройдёмте, я проведу вас к Тронно. — И, шагая по коридору, несколько повысил голос с интонациями начинающего тамады. — Тронно! К тебе гости! Тронно сидела в комнате, напоминающей обычную гостиную, на обычном диване, застеленном застиранной простынёй в цветочек, посреди горы одеял и подушек, и Яна была рада увидеть, что она спит как человек, а не где-нибудь в углу на пыльном мешке. На ней даже была какая-то детская голубенькая пижама с мишками. Она вздрогнула, когда дверь распахнулась, но потом увидела Яну и некоторое облегчение мелькнуло в глубине её бездонно-тёмных глаз. — Яаана пришла к тебе, — возвестил сзади Сорэй, — и даззе принесла тебе подарок! Что тебе следует сказать, Тронно? — Ты должна войти, закрыть дверь и сделать четыре шага приблизительно средней длины, — сказала Тронно. Так Яна и поступила, состроив извиняющееся выражение лица и захлопнув дверь едва ли не перед самым носом у Сорэя. Шаги она, правда, не отсчитывала, просто приблизилась к дивану и присела на его край. — Это правда, я принесла тебе подарок, — заговорила она не сразу, в основном потому, что сама Тронно молчала и только всё сверлила её взглядом. — Я знаю, что ты не празднуешь, тебе скорее всего плевать. Да мне на самом деле тоже. Но мне почему-то захотелось отдать тебе это. Яна сунула руку в рюкзак и только тут осознала, что по ошибке прихватила не свой, а Яшкин. И как её угораздило? Словарь-то в итоге нашёлся, только помимо него в рюкзаке валялась всякая дрянь: пакет из-под чипсов, два гвоздя, протухшая сменка, игрушечный пистолет, совсем, к ужасу Яны, не игрушечный ножик, пара сиротливых учебников и почему-то костюм Деда Мороза. Тронно приняла словарь молча, но немедленно раскрыла на середине и погрузилась в чтение. Отчаявшись дождаться от неё хотя бы вяленького «спасибо», Яна уже было встала и устремилась к двери, но Тронно вдруг позвала тонким, почти жалобным голосом: — Нет, Яаана, ты не должна ходить туда пока. Ты должна сидеть тут, пожалуйста. Яна опустилась на прежнее место и Тронно шустро подползла к ней, путаясь ногами в одеяле. Только когда её рот почти вплотную приблизился к уху Яны, она сдавленно шепнула: — Он нашёл мои записи от восьмого октября, пока я находилась без сознания в течение двух дней, шестнадцати часов и сорока одной минуты. Он забрал их. Я не знаю, где они теперь. Яна понятия не имела, что там произошло восьмого октября, но из контекста опознала, о чём идёт речь — о тех расшифровках беседы Горто с матерью, которые Тронно сделала на нескольких языках. — Ну, теперь, значит, он знает, — шепнула Яна в её дрожащее рядом лицо. — Наверное, лучше сказать ему. Иначе он будет знать больше, чем ты. — Он знал больше, чем я, всегда, — отозвалась Тронно. — Но я не хочу продолжения сотрудничества с ним всё равно. Есть другое, о чём он и остальные не знают пока. Но я расскажу это для тебя. Это будет мой подарок тоже. Я благодарю тебя за твой подарок, Яаана. Никто никогда не делал мне подарков раньше. — Не знаю, почему мне это вообще пришло в голову, — заметила Яна, немного отодвигаясь от Тронно к краю дивана. Она тоже никому раньше не делала подарков: открытки Розе, какая-нибудь дрянь Яшке и канцелярские мелочи папе к разряду подарков для неё не совсем относились, да и были по большей части обязаловкой. — Просто подумала, что такой словарь тебе был бы полезен. — Я считаю, твоя таковая мысль была верна, Яаана, — сообщила Тронно и погладила одним пальцем обложку словаря. — А что за ярко-красная с белым краем вещь содержится в твоём рюкзаке? Я смотрю на неё и пытаюсь определить, однако я терплю неудачу в этом. — А, это, — Яна без интереса продемонстрировала ей костюм. — Это вообще не мой рюкзак, а моего братца, я перепутала, когда выходила. Это костюм Деда Мороза, ему, наверное, выдали в школе или где там. Ты знаешь вообще, кто такой Дед Мороз? — Конечно, я знаю, — Тронно моргнула. — Сказочный персонаж, человек, одетый как этот персонаж, игрушка. Я читала это в словаре, но я не знала, как выглядит этот персонаж, раньше. Данный персонаж имеет связь с Новым годом, это так? И поскольку сейчас остаётся два дня и шестнадцать часов до наступления условно обозначенного нового года, встреча с ним на улице не является статистически особенно невероятной, это так? Яна едва не фыркнула: даже Яшка, кажется, уже минимум год как перестал верить в Деда Мороза. Впрочем, Тронно настолько оторвана от реальности, что в её устах, кажется, ничто уже не может показаться слишком странным. — А ты что, хочешь ему желание загадать? Попросить в подарок большой словарь и нового папу? Тронно медленно и солидно, как она всегда это делала, покачала головой. — Нет, Яаана. Я хочу стать Дедом Морозом. Этот костюм теоретически мог бы оказаться мне впору, это так? — Пожалуй, — кивнула Яна: по комплекции Тронно как раз приблизительно походила на Яшку. — Только для чего тебе это? Тронно ткнула пальцем в большое окно, всё заполненное густой синевой неба. — Я хочу выйти в данное пространство и быть видимой в нём. — И в чём смысл? Невидимость же наоборот удобней… — Когда я выхожу на улицу, которая заполнена каофи, и никто из них не может увидеть меня, пространство давит на меня как будто, и сминает, и выбрасывает затем, и я перестаю существовать… ты понимаешь меня, Яаана? На самом деле Яна понимала довольно смутно — но на миг она почувствовала одиночество и неприкаянность Тронно. А может быть, свои собственные? — Ладно уж, одевайся, — сказала она, отворачиваясь, с деланным равнодушием. — Погуляем чуток. Тронно, как и следовало ожидать, стеснение было неведомо, и она мгновенно стянула пижамные штаны, так что Яна поневоле успела выцепить взглядом её кривоватые голые ноги какого-то невнятного, как подтухшее мясо тощей курицы, оттенка. — Давай надевай обратно, — посоветовала она, отворачиваясь снова, — а то замёрзнешь. — Моё тело не может замёрзнуть ни при одной из нормальных для каофи температур, — равнодушно отозвалась Тронно, но штаны всё же подтянула на место. Поверх них натянула красную шубу Деда Мороза, доходившую ей почти до пят, повязала на лицо бороду и аккуратно расправила. Потом натянула и шапку, явно стараясь по максимуму скрыть глаза. Яна покосилась на неё, стремясь понять, смогут ли случайные вечерние прохожие определить, что с этим дедом что-то очень не так — по всему выходило, что вряд ли, но под фонари и фары ей на всякий случай лучше было не вставать. Сорэй, вопреки Яниным ожиданиям, не стал запрещать эту вылазку и только покивал добродушно, когда узнал, что они собираются выйти погулять. — Это будет очень полезно для Тронно, — сказал он с нечитаемым выражением. — Отрадно видеть, что в ней понемногу просыпается хоть какой-то интерес к жизни. Всё ваше влияние, Яаана, за что и поклон вам низкий… Мороз уже почти спал и ветер стал тихий, бессильный. Они вдвоём медленно пошли от подъезда по протоптанной дорожке следов в сугробной толще. Тронно молчала, Яна молчала тоже, и почему-то от этой совместной тишины делалось почти уютно. Крупные снежинки садились на рукава и умирали там. — Данный пейзаж является приемлемым, — выразила эстетическое удовлетворение видом двора Тронно. — Относительно чёрное небо и относительно белый снег красиво сочетаются друг с другом, оказывается. Я не видела такого сочетания ранее. — Ты редко выходишь из дома, да? Тронно в своей обычной гипертрофированно серьёзной манере кивнула. — Это неприятная необходимость обычно. Это бывает способ скрыться также иногда, что является неприятной необходимостью также. Но я чувствую себя по-другому сегодня, — она приподняла лицо кверху: в темноте Яна не могла разглядеть её глаз. — Я удовлетворена более чем на шестьдесят один процент сегодня. Смехотворная точность этих расчётов заставила Яну фыркнуть — но без злобы или пренебрежения. — Знаешь, я, пожалуй, тоже. Они прошли ещё несколько кругов по замершему мёрзлому двору и наконец повернули обратно к подъездам. Навстречу заторопилась одетая не по погоде бабулька. — Уже празднуем? — заговорщицки осведомилась она и подмигнула. Тронно с неуклюжей основательностью подмигнула в ответ.

***

Было кое-что, о чём Склайз не решился бы рассказать Цейсе даже в самом откровенном разговоре — с недавних пор он не только ненавидел Сарка, но и, пожалуй, боялся его. Теперь уж при всём желании невозможно было бы от него отвязаться — не хотелось проверять на собственной шкуре, сможет ли и захочет ли Сарк так же легко, как ветку, переломить и какую-нибудь часть его тела. То, как Сарк в последнее время зачастил к Геле, тоже настораживало. Кто знает, что ему взбредёт в голову, безопасен ли он вообще для ребёнка? Да и зачем бы Сарку так долго там просиживать — ему это совсем несвойственно… В свои посещения Склайз пытался аккуратно разузнать у Гели, как проходят эти визиты, но та неизменно ни на что не жаловалась. — Только мне из-за него от мамы попадает, — всё-таки призналась она однажды. — И от бабушки иногда. — Он делает что-то плохое? И в этом потом обвиняют тебя? — Нет, он плохого не делает. Мы просто математику делаем, потом играем… Ладно, неважно, в общем. Постепенно Склайз смог вытянуть из неё и кое-что ещё: — Ну, он задаёт всякие вопросы дурацкие, а меня ругают потом из-за них. Это тоже такая игра, только секретная. Так что я тебе больше ничего не скажу. Ещё некоторое время Склайз убеждал Гелю, что никто не имеет права заставлять её молчать о чём-либо, и только тогда она наконец раскрылась: — Ну вот про маму он спрашивал, например. Что было до того, как она меня родила, были ли у неё какие-то операции… И про меня то же самое чтобы я узнавала. — И не объяснял, зачем ему это? — осторожно уточнил Склайз. — Это такая игра, — сказала Геля ещё раз не очень уверенным голосом. Зачем бы Сарку задаваться подобными вопросами? Едва ли он сам мог до этого додуматься… В таком случае, указания ему должен был дать кто-то другой — и кто же ещё, как не Хашер? Несколько часов Склайз выжидал возможности остаться одному в главном салоне — а когда такой случай наконец представился, подошёл к экрану и негромко сообщил, что осведомлён об изысканиях господина Хашера и всецело готов быть полезен господину Хашеру, а потому господин Хашер может связаться с ним по его персональному устройству в любое удобное время, если, конечно, на то будет воля господина Хашера. Хашер отозвался спустя несколько часов, как раз когда Склайз был один в своей каюте и уже собирался ложиться спать. Предстать в майке и спальных укороченных штанах перед начальством было почти столь же болезненно, что и перед Шессой, и первым делом Склайз принялся извиняться за неподобающий внешний вид. — Ладно тебе, я и не ожидал, что ты в такое время будешь при полном параде, — перебил по обыкновению Хашер. — Скажи лучше, о чём это ты там осведомлён? Склайз задержал дыхание — если вдруг его догадка неверна… — О том, что вы просили Сарка получить информацию о царманке и её семье, господин Хашер. Тот выдержал долгую паузу — Склайз почти что слышал пульсацию в своих висках. — Умный мальчик, — сказал Хашер наконец. — Я, собственно, никогда и не сомневался в этом. Иначе, думаешь, я позволил бы тебе здесь остаться? Я с большим интересом наблюдаю за тобой всё это время — надо признать, без тебя было бы куда скучнее. — Я всегда буду благодарен за ваше великодушие, господин Хашер… — Да-да, — снова оборвал его Хашер, — ты весьма, весьма перспективный юноша. А знаешь, чего тебе не хватает? Гибкости… нет, не совсем то слово. Скажем так — разнообразия в репертуаре. Вот ты ведь знаешь, что я терпеть не могу всех этих излияний про господина Хашера и так далее, а снова-здорово, опять за своё. Откуда это берётся — поширь его разберёт… Явно ведь не от недостатка ума. Как ты научился, так и шпаришь — и не потому, что по-другому не умеешь, а потому, что и не смеешь по-другому, боишься, что ли, позволить себе… Вот вдолбил себе, что нужно так и никак иначе — и всё тут. А ведь иногда нужно именно что иначе! Не зная, как на это реагировать, Склайз поневоле ощутил всю справедливость его слов. — Взять хотя бы, — продолжал Хашер, — твои отношения с этим мальчиком, Сарком: для чего, скажи на милость, ты настолько его разболтал и разбаловал? Он дёргает тебя, требует не пойми чего, а ты не можешь это пресечь, потому что изначально неправильно себя поставил. Теперь уж с этим ничего не поделаешь, но по уму надо было тебе тогда, в самом начале повести дело вот как: дать ему то, что он хочет, потом немножко больше, ещё немножко больше — ну, а потом резко краник и прикрутить. Дальше банальная дрессура с поощрением и наказанием — скоро он бы у тебя по струночке ходил. Интересно, подумал Склайз, это опробовано на личном опыте? Похоже на то. Что тут можно сказать в ответ, было по-прежнему неясно. — И, раз уж мы вспомнили про Сарка. Ты же, получается, собрался отбить его, так сказать, трудовую задачу? Видишь ли, — Хашер долгим движением поскрёб подбородок, — я, конечно, уверен, что у тебя вышло бы эффективнее. Но были определённые причины, по которым я обратился именно к нему, а не к тебе. Склайз представлял себе, что это были за причины — именно осознание их, а не желание выслужиться или ненависть к Сарку и привели его сюда в первую очередь. — Я понимаю, господин Хашер. Вы думаете, я чересчур привязан к царманке? — Он с трудом выдавил воздушно-лёгкий смешок. — Человек с вашим умом должен понимать, что это лишь способ получить от неё больше сведений. Хашер с кажущейся лёгкостью подхватил его смех, но резко остановился и направил пристальный взгляд Склайзу в лицо. — Не пытайся врать об этом. На другие темы — пытайся сколько угодно, есть шансы что получится, но здесь-то я тебя раскрою мигом. Разве я собирался тебя ругать? В привязанности нет ничего плохого. Можешь верить или нет, но я тоже много к кому привязан. И поверь, если сможешь, что я не желаю никак навредить этой девочке — скорее уж наоборот. Проследи, если это тебя так волнует, чтобы и Сарк ей не навредил. Но от тебя я ничего требовать не буду — да, ты умный мальчик, но пока ты не в состоянии выдержать такой конфликт интересов. Пусть пока всё будет у меня под контролем, а ты попробуй довериться мне, хорошо? К сожалению, Хашер и правда был умён — это усложняло дело. — Я верю вам, господин Хашер. — Снова врёшь, — мимолётно усмехнулся тот. — Ничего. Странно было бы требовать беспрекословного доверия в подобной ситуации. Но если уж ты так жаждешь деятельности, у меня найдётся для тебя кое-какое задание.

***

Стоило им зайти обратно в квартиру, Тронно, едва успев сорвать с себя дедморозовскую одёжку, кинулась к стоявшему посреди прихожей трюмо и принялась выворачивать его нутро — сперва медленно, неуверенно, затем — остервенело, ящик за ящиком. Трюмо стукалось и стонало глухим мебельным голосом. На шум прибежал Сорэй, шаркая тапками, и в изумлении остановился посреди коридора: он явно тоже не имел представления, чем это занимается его дочь. Довывернув оставшееся, Тронно обессиленно опустилась на пол. — Они отсутствуют здесь! — спина у неё содрогалась с такой силой, точно её били плетьми. — Они отсутствуют! — Да кто отсутствует-то? — Да, Тронно, объясни толком, — поддержал Яну Сорэй. — Как говорится, в многословии не без пустословия… — Ты знаешь это отлично сам! — закричала Тронно: кричала она, как и всегда, когда говорила по-русски, ровным безэмоциональным голосом, и так это казалось ещё страшнее. — Ты был тем, кто украл их! Это не могла быть никакая другая личность за исключением тебя! О-о-о-а-а! — её голос сорвался в какой-то бессвязный вой. Она распласталась на полу, вздрагивая и икая. Яна перевела взгляд на Сорэя. Хотелось спросить, в первый ли раз с Тронно такое или уже были случаи, но это показалось неправильным. — Как тебе не стыдно, Тронно? — Сорэй наклонился к ней и, ухватив за плечо, потянул вверх. — Что ты такое устроила, и это при гостях-то! Я даже и в толк взять не могу, о чём ты говоришь. Кто украл, что украл? — Ты не должен притворяться, что ты не знаешь, чему были посвящены мои слова, — всё тем же безэмоциональным голосом выдавила она сквозь слёзы. — Я должна пояснить их для обеспечения понимания их Яааной, однако. Я хранила сделанные мной видеозаписи в верхнем правом ящике в течение пятидесяти дней. Я хотела подарить эти видеозаписи Яаане в качестве подарка сегодня и я не вижу их сейчас. Я заставала их наличие здесь сорок три часа назад последний раз. Они не могли пропасть в каком-либо направлении сами. Ты взял данные видеозаписи и я могу понимать это. — Тронно, слово тебе даю, что не знаю ничего ни о каких видеозаписях, — Сорэй говорил с дочерью, но косился всё равно почему-то на Яну. — И зачем же ты скрывала их от меня? Я же тебе не враг, я же тебе отец. Может быть, знай я, и сумел бы как-то помочь, а сейчас — увы… — Но никто не мог совершить данное действие кроме тебя, — голос Тронно почти совсем сел. Её тело всё ещё подёргивалось, но уже слабо. — У нас бывают гости и помимо Яааны, Тронно. Она кое-как выпрямилась в полусидячее положение, приподнимая голову. — Это может быть либо Горто, либо тот человек, соответственно. — Какой ещё «тот человек»? — вмешалась Яна. Эти бесконечные секреты и недомолвки давно ей надоели. — Тот человек — это плохой человек, — лаконично сообщила Тронно, и Яна поняла, что более развёрнутых объяснений не получит. — Склонен больше ставить на Горто. Он мог бы, мог бы… — Сорэй опустился на пол к дочери и каким-то неловким, предельно неестественным движением приобнял её за щуплые плечи. — Если бы только ты доверилась мне, я подсказал бы тебе куда как лучшее место. Тронно смотрела мимо него на Яну. По темноте её глаз расползался ужас. — Тебе лучше снова лечь, бедняжке, — сказал Сорэй с нарочитой заботливостью и помог ей встать — а точнее, просто дёрнул за плечи и поставил на ноги, как манекен в магазине. Тронно безучастно подчинилась. — Пойдём, пойдём… Вы уж простите нас, Яаана, что стали свидетельницей некоторых, так сказать, неурядиц в семейном укладе. Как говорится, всё смешалось в доме Облонских, — и вот это было совсем уж ни к селу ни к городу. — Ничего страшного, — Яна изобразила вежливую улыбку. — Только, если разрешите, я бы хотела попрощаться с Тронно перед тем, как уйду. Она может ложиться, я просто посижу рядом немножко. Кислым тоном, но разрешение Сорэй дал. — Что было в видеозаписях? — спросила Яна, как только они остались в комнате одни. — Расскажи так, это будет всё равно что подарок. — Я сделала записи нерели внутри их ракеты. Я смогла получить их и смогла не остаться замеченной. Я не хотела говорить ни Горто, ни Лувиа, ни отцу. Я не хотела говорить тебе поначалу тоже. Но я решила показать их тебе потом. Я считаю, это являлось бы честным, Яаана. Я попробую доверять тебе. — Я тоже, — сказала Яна и стиснула Тронно руку, почему-то чувствуя от этой холодной ладони дурацкую странную теплоту на сердце. Дома она молча высыпала брату из кулька подаренные Сорэем конфеты. Яшка округлил глаза и, будто не веря им, пощупал конфеты, поперебрасывал пальцами. — Это откуда? — Оттуда, — отрезала Яна. — Подарок тебе, балда. — О! — оживился Яшка, уяснив, что конфеты отбирать не собираются. — Как раз успею съесть, пока на ёлке новые не дадут. Я тебя за это прощаю, что ты мой портфель стырила. Лучше б и не возвращала, тогда б мне Дед Мороза не пришлось играть, а то все угорают, что я мелкий, типа как заяц в «Ну, погоди»… И добавил потом, потупившись: — Ну это… Спасибо, что ли.

***

В маршрутке они сидели тоже молча, прижатые друг другу телами пассажиров, чужими ногами и плечами. Только прорвавшись к выходу и хлебнув ледяного воздуха, морозно-свежего, точно жвачка в рекламе, и такого вкусного после спёртого маршруточного духа, Кристина осмелилась наконец обратиться к Нонне: — Ты как вообще? Не тошнит? — Ещё как тошнит, — отозвалась Нонна, яростно втаптывая каблуки в лёд. — Или, а… ты про маршрутку. Пару секунд Кристина почти что слышала, как на их воротниках растворяются снежинки. — А пошли ко мне? — предприняла она ещё одну попытку. — Погреемся, чаю попьём… — Греться я не чаем предпочитаю, — хмыкнула Нонна, но всё же вслед за Кристиной повернула во двор. Переступив через порог, Кристина не сразу включила свет — каждый раз её парализовал этот иррациональный страх, что вот сейчас она увидит его ботинки, его пальто, его… Его. Нонна, то ли не понимая причин её замешательства, то ли сознательно игнорируя их, сама нажала на выключатель отрывистым раздражённым щелчком — и тогда они увидели его обе. Я так и знала, подумала Кристина в тупом ступоре, залившем всё её разом потяжелевшее тело, точно цемент. Так и знала, что у него где-нибудь есть ещё одни ключи. Она не представляла, что теперь делать, просто смотрела на его начищенные ботинки и не могла найти в себе достаточно сил на то, чтобы поднять голову. Из ступора её вывело то, что Нонна с тем же глухим молчанием кинулась на него и после пары беспорядочных ударов сбила с ног. Она била Антона нервно, но жестоко и умело, каблуками метила в лицо, куда-то в область скул, а Антон ворочался на полу, будто плоховато ползающий младенец, стонал и прикрывал голову. Нонна не терялась и била под дых или ниже. — Сволочь! — заговорила она наконец, и её голос перекрыл его всхлипы. — Как ты смеешь возвращаться? Как ты смеешь возвращаться? Кристина, оправившись наконец от шока, кинулась к ней и оттащила к стене. Антон тем временем перекатился на живот и сейчас пытался кое-как встать на четвереньки. — Тварь психическая, — пробормотал он. Кристина, не спуская с Нонны взгляда на всякий случай, осторожно сделала шаг ему навстречу. — Ты как? — Сама же её на меня натравила, а теперь такая типа добренькая, — выплюнул Антон сквозь зубы: он уже поднялся на ноги и отряхивал запылённые брюки. — Подкараулила меня, притащила эту… Или вы тут, может быть, вместе теперь живёте? Я уже, котенька моя, ничему не удивлюсь. — Я тоже уже ничему не удивлюсь, — холодно заметила Кристина. — Ну, чего припёрся? — Так, в глаза твои бесстыжие посмотреть… Вещи где? Продала? Нажиться решила за мой счёт, да? Выдоила меня, как… как… — Козла, — подсказала Кристина. — Говорят же — толку как от козла молока… Не продала, а отдала. Бедным. — За что, за что я так страдаю? — патетически вопросил Антон одинокую лампочку на потолке. — За доброту мою, за доверчивость… — Ключи давай отдавай, доверчивый. — Ну отдам, — его рот растянулся в ухмылке, — а где гарантия, что у меня ещё десять копий не лежит? Я хочу, чтобы ты жила в страхе. Потому что в следующий раз я приеду ночью. Но тут Нонна отлепилась от стены. — Если я ещё раз тебя увижу, — сказала она, медленными шагами тесня Антона к двери, — так легко, как сегодня, ты у меня не отделаешься. — Это ты в милиции будешь рассказывать, — с напускной бравадой отозвался Антон, схватил своё пальто и шмыгнул в дверь. — Спасибо, — сказала Кристина, слушая удаляющийся стук его ботинок. — Только ты не бей его больше, хорошо? Я ненавижу, когда бьют, это так страшно. Это… ну просто нельзя, не знаю, нельзя так с людьми. Как Женя говорю сейчас, да? — Я не хотела его бить, — задумчиво сказала Нонна. — Я будто и не его била… Ладно, проехали. Прости, что напугала, такая вот я страшная. Психическая тварь. — Нет, я не имела в виду… — Проехали, — повторила Нонна. — Ты дверь переделаешь себе или нет? Я сегодня ночую с тобой, завтра мы это улаживаем. Скинемся втроём — я, Женя, Андрей, больше у тебя нет никого, соседка твоя не даст же. А впрочем… я знаю, на что надавить. Спи иди, раздевайся и спи. — Ты круто дерёшься, — сказала ей Кристина прежде чем уйти в комнату раздеваться. Нонна хмыкнула в ответ. — Дерусь? Ты же сама сказала — я не дралась, я избивала. А избивать — не круто.