Запахи звёздной пыли. Том 2

— Как в старые добрые времена, — Сарк немного скосил глаза в сторону Склайза. — Только мы вдвоём — и никаких девчонок! Про девчонок он сказал нарочно, как бы причисляя к ним и Тсейру, чтобы это не звучало как обвинение в адрес Склайза. Сарк понимал, как это было бы странно. Он же не может просто запретить ему общаться с Шессой, так? Но какое-то злое, мучительное чувство жгло его и выворачивало наизнанку каждый раз, как он видел их вместе — чуть более спокойную Шессу, чуть менее зажатого Склайза. Она позволяла ему находиться к ней вплотную, даже касаться себя. Иногда и она сама касалась его — нерешительно, но с явным любопытством. Он разглаживал её косы, она ерошила его волосы. Сарку, случайному свидетелю этих сцен, делалось одновременно и неловко, и гадко. «Это моё! Не трогай моё!» — думал он со странным бешенством и сам не понимал, что именно «моё» — моя сестра, мой друг? Но вдвоём они больше не были его, они были — друг друга. Он очень старался не думать об этом, выдавливал из себя эти мысли, как прыщи, а они назревали всё новые, набухали гноем, заполняли голову, пока он пытался уснуть. Спал он недолго, обрывисто, и в снах Склайз с Шессой касались друг друга губами и руками, смеялись над ним и растворялись в бесконечной темноте. — Конечно, — как бы Склайз ни старался ссутулиться и сжаться, его подбородок всё равно возвышался над плечом Сарка. Сарка это бесило. — Мне тоже не хватало этих наших прогулок. Прости, если в последнее время они проходят чуть реже, чем раньше — мы ведь оба теперь очень занятые люди, особенно ты, так? Тяжело бывает выкраивать время на такие удовольствия. Ага, а для Шессы-то ты всегда выкраиваешь время. И ладно ещё для Шессы, тут хоть отбрехаться можно, что она, мол, напарница… Но что насчёт Цейсы? А тут — сказать, мол, она лидер, я помощник лидера, все дела, пришло ему на ум, и только когда Сарк совершенно уверился в том, что Склайз так и скажет, он решился спросить об этом. — Ну, а с Цейсой-то ты ещё как проводишь время, — заметил он деланно равнодушным тоном. — А она даже не твоя напарница. — Нам с Цейсой частенько приходится обсуждать дела во внеурочное время, — отозвался Склайз. — В конце концов, это моя обязанность — помогать ей. Грызущее чувство чуть уменьшило свою хватку. Сарк снова всё предсказал правильно. Они шли маршрутом, который явно был знаком обоим, но вместе они тут ещё не бывали ни разу: длинная белая дорога, по обеим сторонам — блёклые, вдавленные в землю дома. Тоскливо, думал Сарк, хотя, когда он бывал тут один или с Тсейрой, ему было не тоскливо, а интересно. Теперь весь интерес пропал, а осталось что-то нервно ноющее в животе — что-то, что необходимо было заглушить любой ценой. Сарк приподнял голову, вгляделся в лицо Склайза — ровное, гладкое. Что за мысли сейчас за стенкой этого гладкого лба? Ему вдруг стало страшно, когда он задумался об этом. Склайз может думать о чём угодно, Сарк никогда об этом не узнает. Он может предсказать, что Склайз скажет — но не что у него в голове. Сарк всегда так ловко скрывал от других свои мысли, но предпочитал не задумываться о том, что то же самое могут делать и они… Тёмная ненависть затопила его. — О чём ты думаешь? — вырвалось у него это дурацкое, слишком откровенное, и Склайз моргнул, оборачиваясь к нему. — Что-то не так? — Я просто хочу узнать, — повторил Сарк, — о чём ты думаешь. Склайз самым краешком губ обозначил улыбку, и показалось на миг почему-то, что он нарочно тянет время, чтобы не отвечать. Сарк смотрел ему прямо в глаза и задыхался от сдавливающих грудь подозрений. — Я думаю о том, — прозвучало наконец, — что мы с тобой очень давно не гуляли так вместе. Сарк ждал продолжения. Продолжения не последовало. — Тебе этого не хватало? — уточнил он. — Безусловно, — с лёгкостью отозвался Склайз, снова без всяких подробностей. Грызущее чувство внутри так и не отпускало Сарка, только сжимало свои челюсти всё сильнее. Люби меня, кричало что-то у него внутри. Как ты смеешь не любить меня?! Он так был переполнен ненавистью в этот миг, что почти бессознательно раскрыл всё-таки свой главный секрет. Прямо рядом с головой Склайза, чуть чиркнув по кончику его не очень-то длинного уха, обрушилась вниз длинная тонкая часть того, что называлось дерево — вроде бы, как помнил Сарк, ветка. Склайз поначалу, видимо, не понял, что произошло, только вздрогнул растерянно и на всякий случай поглядел в небо. Пришлось намекнуть ему понаглядней. Ветка разломилась пополам, и одна часть её легла в руку Сарку. Вторая ткнулась в ладонь Склайза. Тот не успел среагировать и поймать её, так что она подпрыгнула к его пальцам снова. Вот на этот раз Склайз действительно понял. Во взгляде, который он поднял на лицо Сарка, виднелось восхищение, натянутое поверх ужаса. Сарк часто не по своей воле различал это — то, что скрывалось в глубине, в сердцевине внешнего. Обычно он старался как можно скорее забыть о том, что видел, но не в этот раз. Ему нравился солёный привкус страха в этой сладкой улыбке. Если вы все не можете меня любить, промелькнуло и тут же растворилось в его сознании, то тогда бойтесь. Бойтесь. — Невероятно, — выдохнул наконец Склайз. — Почему невероятно? — переспросил Сарк с некоторым раздражением. — Ты что, не верил, что у меня тоже есть дар? Склайз нервно провёл языком по губе. — Нет-нет, конечно же, я верил, точнее, я знал… Прошу прощения, должно быть, я неверно выбрал слово. Я имел в виду — простому человеку вроде меня сложно уложить в голове нечто подобное, когда он видит это впервые. — Я тебе показываю это первому, — сообщил Сарк: он рассудил, что такое небольшое враньё, в сущности, и не враньё вовсе. — Я доверяю тебе больше всех. Потому что мы ведь лучшие друзья, правда? — Ну разумеется, — старательно подтвердил Склайз, не сводя с него взгляда. — Будет справедливо, — заметил Сарк, — если и ты как-нибудь докажешь мне своё доверие. Склайз сглотнул. — Если бы я только мог… — Ты можешь, — перебил Сарк. — Я уже придумал, как. Видишь дорогу вон там? При кивке его голова будто тряслась чуть дольше, чем нужно. — Закрой глаза и пройди через неё на ту сторону. Я скажу тебе, когда царманская колымага объявится на горизонте. Если ты мой лучший друг, ты должен знать, что ничего не случится. Я буду всё держать под контролем. Веришь мне? — Ра… разумеется. — Склайз ещё пару раз торопливо кивнул. — Я охотно сделаю это… в знак нашей дружбы. Царманской техники на дороге как раз не было. Сарк подтолкнул его локтем: — Вот, как раз самый подходящий момент! Я перебегу, а ты иди за мной. Только чур не подглядывай! — Конечно же, нет, — пробормотал Склайз, и в его голосе Сарку почудился задавленный в зародыше вздох. Когда Сарк махнул ему с другой стороны дороги, он закрыл глаза, но пошёл не сразу, помялся некоторое время на месте и наконец неуверенной походкой двинулся. Сарк наблюдал за этим с удовлетворением, которое радостно варилось где-то внутри. Склайз был уже почти на середине пути, когда справа в отдалении появилось приземистое царманское транспортное средство. — Назад! — скомандовал Сарк, когда оно было уже совсем близко. Склайз послушно отступил, и эта штука проехала на расстоянии вытянутой руки от него. — Давай дальше. Склайз продолжил осторожно шагать, словно ощупывая ботинками поверхность. Но тут другая штука, побольше, появилась с другой стороны. — Замри, — приказал Сарк. — Просто стой и не двигайся, она тебя не заденет. Склайз застыл. Мимо него, ревя и воняя, протарахтело очередное чудо техники. До Сарка оставались считанные шаги. Когда он наконец достиг финиша, Сарк ободряюще ткнул его в плечо: — Молодец! Испытание пройдено! И мы теперь подтвердили, что мы лучшие друзья, правда? — Несомненно, — Склайз отозвался не сразу. Лицо у него стало почти прозрачное. До конца их прогулки Сарк был почти спокоен. Грызущее чувство ненадолго отпустило его — но вновь ощерилось, когда, стоило им вернуться на ракету, Шесса подскочила к Склайзу, чтобы сообщить, как наблюдала процесс пожирания одного насекомого другим. Тот побледнел ещё сильней, но постарался сделать заинтересованное лицо, и от этого Сарку стало почему-то особенно тошно. — Ты меня любишь? — непонятно зачем спросил он у Шессы, когда Склайз отлучился в свою каюту и они остались в салоне вдвоём. Шесса отреагировала скептически. — Ты что, опух? — Ну и пошла ты, — буркнул Сарк и потопал к себе. Мысли ворочались в голове, неподъёмные, как гири. Он прикусил палец, чтобы не думать об этом, и слизнул ярко-зелёную капельку крови. Ночью неправильные мысли навалились на него сильней, размазали по кровати, и разрывалось от боли что-то несуществующее внутри, воображаемый орган «душа» промеж рёбер. Это была не совсем боль, скорее некое фантомное нытьё незаполненных пустот. Сарк забрался рукой под майку и провёл ногтем острую линию. Овеществлённое чувство немного отступило. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — прошептал он как молитву и то, что он высказал это, невыразимое, одновременно ужаснуло и утешило его. Он ненавидел, ненавидел, ненавидел всех — его, и её, и всех остальных. И себя, себя, себя.

***

В последнее время Серёжа после школы предлагал играть в одно и то же: в то, что Туся — это на самом деле злой инопланетный монстр, который только притворяется человеческой девочкой. Тусю он изображал сам и говорил за неё противным писклявым голосом, которого у настоящей Туси не было и в помине. Геля не представляла, с чего он вдруг вспомнил про этот сюжет. Во время игры с таким сюжетом она чувствовала себя скованно и неловко и изо всех сил надеялась, что Туся про это не узнает. Тусе вообще не очень нравилось, что Геля после уроков носится с Серёжей, как раньше, до того, как они стали подружками. — Ты что всё время с ним? — наседала она. — Я, может, тоже хочу! — Ну так ты приходи тоже, — пыталась Геля предлагать. — С нами много кто иногда играть ходит — Глеб, Егор, Марина, даже Барбосов иногда. — Да не нужны мне никакие Егоры-Марины! Я с тобой хочу, а не со всякими! Поэтому получалось так, что с Тусей Геля дружила в школе, а с Серёжей — за школой. Во второй четверти Геля с Тусей и за партой вместе сидели, Туся у Ольги Васильевны выпросила. На перемене вместе ходили по коридору, держали друг другу дверь в незакрывающихся нормальным способом туалетных кабинках. В изошке садились за соседние столы, в столовке парой таскали хлеб мимо дежурных. Обменивались книжками: Туся Геле давала Булычёва, Геля Тусе — Чарскую. А потом, когда все уроки кончались, во дворе, школьном или изошном, её ждал Серёжа, и они бегали и бесились вместе, как раньше, до Туси. Вот и сегодня Серёжа тоже начал играть в монстра, как всегда, и они оба не заметили, как со спины на них налетела Туся и повалила Серёжу в снег. Когда она с него встала, недовольно пыхтя, Серёжа попытался привстать тоже. Одним толчком в плечо Туся опрокинула его обратно. — И ваще я не такая! — кричала она. — И ваще я так не разговариваю! И ваще чё это ты стал в меня играть? Только я могу в себя играть! А ты нарушил мои авторские права ребёнка! Я маме скажу, она тебе в суд задаст! — Туся, Туся, не надо, — взмолилась Геля, наблюдая, как Серёжа плюхается в снег уже третий раз. — Не надо маму, и драться тоже не надо. И ничего не надо. Дружить всем надо… — И ты, между прочим, тоже меня разбесила! Ты почему ему позволяешь так портить моё достоинство? — Туся обернулась к отковылявшему от неё Серёже и нагнала его стремительно отвешенным пинком. Пинок угодил именно туда, куда она, вероятно, и целилась, и Серёжа с кряхтением рухнул в снег. — И вообще! Ставлю тебе ультрамарин! Выбирай — либо он, либо я! — И Туся гордо задрала подбородок к небу. — Во-пехвых, не ультхамахин, а ультиматум, — отряхивая очки от снега, начал было Серёжа. Туся показала ему язык. — Ты просто не можешь выговорить «уль-тра-ма-рин»! Ну давай, скажи скороговорку — от топота копыт… блин, это не то. А, во! Вспомнила! Во дворе трава, на траве дрова, не руби дрова во дворе двора… Да блин! На этот раз язык показал Серёжа. А потом повернулся к Геле: — Я тогда тоже говохю: выбихай одного из нас, чтобы не было больше вот этого. Видишь — она же дехётся! — Я тебя ваще щас размажу, — пригрозила Туся и снова подскочила к Геле. — Выбирай меня! Пошёл он нафиг! Потому что мы — девочки! — И, ухватив Гелю за руку, потянула в свою сторону. Серёжа тоже мигом ухватился за другую руку и начал тянуть. — Нет, выбихай меня! У неё же вообще дхузей нет! Все её ненавидят! Что ты с ней вообще дхужить начала? Она тебя что, заколдовала? Потому что она — ведьма! — А он с Барбосовым дружит! — кричала Туся, азартно выворачивая Геле руку.— Нормально, что ли? И ещё он — очкарик! Очки носит как лох! — Я очки ношу потому что зхение плохое, — оправдывался Серёжа, выламывая Геле другую руку. — Не понимаешь, духа? — А у моей мамы тоже плохое зрение! — пальцы Туси впивались уже, кажется, в самую кость. — И она носит знаешь что? Линзы! Не знаешь, что ли, что это такое? Лох! — А ты — толстая! — Серёжа тоже явно не хотел проигрывать. — И хыжая! — Хватит! — вырвалась Геля из их рук, не дожидаясь, какие ещё обзывательства они друг другу напридумывают. — Если вы так и дальше будете, я ни с кем из вас вообще не буду больше общаться! Надоели, всё! Мы сейчас домой тогда пойдём с бабушкой! — И побежала обратно к школе, не вычленяя из их общего шума принадлежащие кому-то конкретному слова. Бабушка с удивлением посмотрела на вбежавшую Гелю поверх новой книжки Устиновой: — Что это ты так рано нагулялась сегодня? Обычно-то не дозовёшься… А Серёжа где? — Там, — Геля мотнула на дверь головой, — с Тусей дерётся. Или просто ругается. Или и то и другое. Всё, пойдём домой. — А что это у них такое случилось? — бабушка не торопилась вставать со скамейки, и даже книжку убирать — тоже. — И ты почему не разнимаешь друзей? Ты что, плохой товарищ? — Никакой я никому уже не товарищ! — от отчаяния и усталости из Гели крик полез пополам со слезами. — И не друзья они мне! Всё! Я с ними поссорилась навсегда! Сами заслужили, раз не могут нормально… Бабушка, баба, ну пожалуйста, пойдём уже домой! Тут бабушка всё-таки заторопилась, встала — это ей, наверное, стыдно стало перед другими бабушками, особенно Тусиной и Серёжиной. А жалко ей Гелю не было, ну вот ничуточки — так она её всю дорогу до дома и отчитывала: — Нельзя же просто вот так убегать из сложной ситуации, понимаешь? Надо с трудностями бороться! Ну поссорились они, ну бывает. Даже у взрослых людей случается ревность. Столько семей от этого распадается, ужас… А всё потому, что не умеют слушать друг друга, договариваться. — А что это такое? — спросила Геля, шмыгая носом. — Ну, ревность? — Это когда, например, одному человеку не нравится, что другой общается с третьим. Он завидует, ему кажется, этого третьего любят больше. Вот помнишь, как ты расстроилась, когда я тебе сказала, что у мамы, может быть, будет когда-нибудь другой муж или у папы — другая жена… — Не будет! — закричала Геля и выдохшиеся было слёзы закипели снова у неё в глазах. — Никого не будет! Не хочу! — Вот, вот, — она разглядела сквозь слёзную пелену, как бабушка многозначительно кивает. — И ты тоже такая же ревнивая! Вот и не осуждай тогда — бревна в глазу своём, как по пословице, не видишь… Ну, они ссорятся, а ты будь умнее, помири их, предложи компромисс. Серёже, понимаешь же, обидно, что ты раньше дружила только с ним, а теперь ещё и с Тусей. А Туся тоже хочет быть у тебя единственной подругой, она балованная. Ну, а ты-то не такая, не так мы тебя, слава богу, воспитывали. Ты же умная, хорошая девочка — ну и веди себя соответствующе… Геля размазывала слёзы по лицу и думала о том, что всегда она хорошая, только когда бабушке этим удобно доказать какую-нибудь мысль и Гелю к чему-нибудь принудить. А если она спорит, не слушается, чего-то не хочет или, наоборот, хочет не того, то сразу становится плохая. В общем, никогда ей не бывает выгоды ни от плохости, ни от хорошести. И как же тогда понять, какая она на самом деле? — Не хочу я быть умнее, — бормотала она в такт шагам так тихо, чтобы слышали её только собственные ноги. — Не хочу я мирить, не хочу я предлагать. Не хочу никаких других мужей и жён. И не верю, что они будут, и не поверю никогда. Не должно быть и не будет!

***

Сарк шатался вверх-вниз по лестнице уже несколько минут, пытаясь вычислить, у кого эти двое сидят сейчас — у Тсейры или у Кериша. К Керишу он вряд ли рискнул бы вломиться, но по негромким отрывистым смешкам за дверью распознал наконец, что они в Тсейриной каюте. Так что Сарк распахнул дверь, имея полное на то право. В глубине души ему хотелось застать их в разгаре чего-то этакого, чтобы им стало неловко и стыдно, а он бы мог отшатнуться с возгласом отвращения. Но Тсейра и Кериш всего лишь, кажется, разговаривали и даже сидели друг от друга на расстоянии, со школьными электронными блокнотами в руках. — Вы что, уроки делаете? — вырвалось у Сарка: он рассчитывал увидеть недоумение на их лицах, но в итоге недоумевал сам. — Мы-то уроки делаем, — лениво отозвался Кериш, даже не подняв на Сарка взгляд, — а вот ты тут что забыл? — А почему бы мне и не зайти? Запрещено, что ли? Вы же тут не целуетесь, а уроки делаете. — Сарк плюхнулся на свободное место в самом углу кровати и, пихнув Кериша локтем, постарался сделать место ещё более свободным. — А уроки, между прочим, ты бы могла и со мной сделать. — Они невыносимы в этом возрасте, — заметил Кериш, глядя сквозь него. — В следующем году должно быть полегче. — Дожить бы ещё до него, — Тсейра оторвала взгляд от стола и остановила на Сарке. — Что нужно? Ты хотел поговорить о чём-то или просто решил, что давно никого не раздражал и жизнь проходит зря? — Хотел поговорить! — подтвердил Сарк. — Я и вчера хотел, и позавчера, а ты всё с ним как приклеенная. Ты на прошлой неделе ещё обещала, что придёшь ко мне смотреть «Войну с царманцами»! И что? И не пришла! Тсейра дёрнула острым плечом. — Я обещала, что приду, когда захочу. Я пока не захотела. — Ага, а с этим своим так захотела! — С ним не нужно смотреть «Войну с царманцами», это ему в плюс, — невозмутимо заметила Тсейра. — И он ведёт себя как взрослый человек, то есть не ноет, не канючит и не лезет без спроса в чужие комнаты. Это второй плюс. — О, у меня аж два плюса, — вставил Кериш кисловатым тоном. — Радует, что с твоей точки зрения я не так уж безнадёжен. — У безнадёжности есть градации, — отбрила его Тсейра и вернулась к Сарку. — Если вдруг желаешь доказать, что ты человек хотя бы наполовину взрослый, выйди, пожалуйста, сам. — Вот оно что! Ну, приятно вам провести время, достопочтенные господа. Последнюю фразу Сарк произнёс на варшайрянском официальном, чтобы выпендриться посильнее, и, выходя, нарочито бесшумно прикрыл за собой дверь. Он бы так и удалился, внутренне кипя от негодования, но хоть немножко довольный собой, если бы из-за двери не донеслось снисходительное: «Всегда бы так. Ты бы его надрессировала, что ли». Этого Сарк безнаказанным оставить не мог, и дверь немедленно распахнулась обратно — кажется, он даже не касался её руками. — Тебя вообще никто не спрашивал! Держал бы лучше рот закрытым, он тебе нужен для других дел. А ты, — он посмотрел на Тсейру, изо всех сил останавливая себе от того, чтобы проломить под ними кровать, — ты же с ним шашни крутишь только потому, что он типа красивый! А у него тут просто выбора нет, берёт что дали. Дура! На этот раз, выскакивая из каюты, Сарк хлопнул дверью как следует. Очень нужно было куда-то деться, приткнуть куда-нибудь мозги, лишь бы не оставаться наедине с копошением мыслей. Он особенно не раздумывал — ясно, что вариант имелся только один. Царманка открыла не сразу — Сарку пришлось стучаться так, что завибрировала боль в костяшках пальцев. Он, конечно, не преминул ей это высказать, когда окно наконец распахнулось. — Так мы же на сегодня не договаривались, — заоправдывалась царманка, — я и не ждала. Это тебе ещё повезло, что я дома и в комнате сижу, а то вдруг бы меня потащили в магазин куда-нибудь? Ну или я в большой комнате могла телевизор смотреть, или за компьютером. — Ладно, — перебил Сарк, — главное, что ты тут и мне открыла. Ну, что стоишь на пути, как глыба льда? Давай, открывай свою математику. — А у нас завтра математики нет, — растерялась царманка. — Завтра, послезавтра — без разницы! Что-то же тебе всё равно задавали? — А на послезавтра мы в прошлый раз ещё сделали… Не помнишь? Теперь Сарк вспомнил. Действительно, не заставлять же её теперь прорешивать следующие задания, как, бывало, поступала с ним мама — если всё доделал, делай ещё, ты должен делать больше других, чтобы получить больше баллов. Если учебник закончился, бери новый, для более продвинутого уровня — так он в своё время и перепрыгнул через несколько классов. Мама, конечно, и тогда не была довольна. В тот год он перед сном грыз мягкую кожу сжатого кулака, чтобы не думать о том, что надо было попасть сразу в старшее звено и вот тогда-то бы мама поняла… Усилием воли Сарк выключил воспоминание. — Ладно, свободна. Давай тогда поиграем, что ли. Царманка равнодушно качнула головой: кудряшки с правой стороны метнулись к щеке. — Не хочу. Сарк с раздражением уставился на её качающиеся кудряшки. — Это ещё почему? — Не знаю, — растянутым голосом сказала она. — Надоело. Ну не хочу и не хочу, что ты пристал? — Ничего я не пристал! Я для тебя столько сделал, первый раз пришёл, что называется, безвозмездно, душой отдохнуть, а ты… — Ну и иди тогда отдыхать куда-нибудь ещё! Это выскочило из его горла раньше, чем Сарк сумел понять, с кем и о чём он говорит: — Мне некуда больше пойти. Царманка задумчиво посопела. — Понимаю, — сказала она наконец. — Очень хочется иногда куда-нибудь деться… А у вас там что, своих отдельных комнат нет? Это было настолько мимо сути, что Сарка прорвало. — Да не в комнате дело, дура ты! Один-то я побыть могу, но одному тоже тоскливо, а нужно другое какое-то чувство, только чтобы оно в душу не лезло и не ковырялось там… Не делало, в общем, больно. А ты маленькая и глупая, поэтому безопасная. Ну, поняла? И зачем он только высказал это царманке! Мало того, что не поймёт, а вдруг ещё и подумает что-нибудь не то, возьмёт обидится, и не получится тогда ничего у неё вызнавать, и Зашфер узнает и скажет, что… — Во-первых, нечего обзываться, — строго подвигав бровями, сказала царманка. — Разобзывался тут! Во-вторых, ничего я не маленькая. И не глупая вообще! Мне уже восемь лет и у меня техника чтения лучшая в классе, что, съел? В-третьих, я ещё как поняла. Я сама так про тебя думаю. Это последнее откровение Сарку не слишком понравилось. — Что-что, говоришь, ты там про меня думаешь? Ты это, выражения-то выбирай! — Я имею в виду, — нисколько не смущаясь под его взглядом, пояснила царманка, — что другие вечно ко мне пристают, что там у меня случилось, чего я грустная и так далее. А ты не пристаёшь, тебе наплевать вообще. А я иногда и не хочу ни про что рассказывать. Как будто они помогут, можно подумать! Ни разу ещё не помогли. Сарк мог понять, о чём она говорила — пожалуй, даже слишком хорошо. — Вот-вот, только бы и поучали! Больно умные все. Меня и то всё время повоспитывать рвутся, а уж на тебе как отрываются, наверно… Я им, правда, и так ничего не говорю! Ну, и тебе не собираюсь. — И я тебе не собираюсь! — затрясла волосами царманка. — И не собирайся на здоровье! Очень мне нужны твои дурацкие проблемы! — Ну и мне тоже не нужны твои дурацкие проблемы! — Царманка перестала мотать головой и немного помолчала. — Ладно, давай играть. Только не в настольные, а то надоело. Ты умеешь просто во что-нибудь? Ну, в игрушки, например. Или можно без игрушек — в семью. — От семьи и так тошно, а тут ещё играй в неё… Давай тогда лучше в игрушки. — Сейчас, я тогда достану! — царманка подскочила к шкафу и принялась в нём рыться. Наконец она нашла небольшой зелёненький пакетик и тут же вытряхнула всё его содержимое на диван. Содержимым оказались маленькие гладкие фигурки, изображавшие, по всей видимости, царманских животных. — Ты каким хочешь играть? Сарк задумался, выбирая между жёлтым зверем с очень волосатой головой и длинномордой, длинноногой, длиннохвостой тварью, у которой из живота торчала вторая морда, но короткая, но вдруг за стеной задребезжал-завизжал звонок. — Мама! — почти на том же уровне громкости закричала царманка и кинулась в коридор. Сарк наблюдал из-за открытой двери, как она стремительно бросилась на шею взрослой темноволосой царманке, её матери — и, к его удивлению, взрослая царманка нагнулась к маленькой и коснулась губами лба. Руки, неосвобождённые ещё из тяжёлой одежды, приобняли девочку, притянули к себе. Та тёрлась о материну одежду и кожу рук волосами, лицом, мать негромко, незло смеялась и что-то говорила ей. Он раньше много раз видел, как мать кричала на их царманку — это было ему хорошо понятно и знакомо. Но вот эта неожиданная, непривычная нежность отзывалась в нём глубокой болью. Быстро, пока царманка не видит, Сарк прикусил кончик пальца, потом надавил на ранку ногтем. Вся боль в его теле понемногу стекалась туда. — Знаешь что, — сказал он царманке, когда та вернулась наконец в комнату. — Давай всё-таки в семью. — В семью так в семью, — легко переключилась царманка. — Я чур тогда мама, а ты тогда мой сын! — Ага, — согласился Сарк, довольный внутри, что не сам предложил такой расклад. — И ты меня будешь укладывать спать. — Сначала собери игрушки! — деланно строгим тоном сказала царманка, скрестила руки на груди и смешно пошевелила носом. — Это ещё почему? — возмутился Сарк. — Сама рассыпала, а я теперь собирай! — Ты же ребёнок, — растолковала со вздохом она, — ну, и игрушки, значит, твои. Собирай давай, не рассусоливай! — А может, — предложил сквозь зубы Сарк, распихивая зверей в мешочек, — ты будешь доброй мамой? — Соберёшь — тогда поговорим. Набив наконец пакет зверями, Сарк с надеждой поинтересовался: — А теперь-то можно лечь… мам? — Ложись, ложись, — разрешила царманка. Сарк радостно полез на диван. — Подожди, дай хоть постель тебе постелю… Откуда-то она притащила две толстые книжки, положила их одна на другую и обернула сверху в какой-то предмет своей одежды с квадратными коротенькими рукавчиками. Так у Сарка под головой оказалась импровизированная подушка, по степени жёсткости, надо сказать, особо не отличавшаяся от тех, что были у него на ракете и когда-то дома. Потом вытащила из шкафа что-то пушистое, меховое и набросила на Сарка сверху. Мехового хватило ровно на то, чтобы укрыть его с груди по колени. — Давай, я тебе на ночь расскажу сказку, а ты засыпай, — сказала она наконец. И даже выключила свет. С первых же слов Сарк понял, что это он уже где-то слышал. — Жили-были двое детей, близнецы, мальчик и девочка. Когда они родились, то один сразу умер. Точнее, это была девочка. А родители не любили мальчиков, потому что в их стране девочки были главнее… В таком наивном исполнении слушать всё это было ещё невыносимее, чем в первый раз. Сарк ощутил под веками, что плачет, и заворочался, закрывая лицо. — Не возись! Ну что завозился! Наказание какое-то, а не ребёнок, — сказала царманка карикатурно взрослым тоном и тут же вернулась к сказке. — Они запирали мальчика в тёмный чулан, а мальчик очень боялся темноты. Ему там мерещились разные вещи, в смысле, чудовища. Но вот однажды родители к нему привели познакомиться одну девочку… Постепенно под звуки её голоса Сарк почувствовал, что ему становится спокойней. Или это было не от голоса, а от невесомой ткани над ним и упругой мягкости под ним, от теплоты, коконом обвившейся вокруг его спрятанного в скафандре тела? Иногда он проваливался в сон на пару минут и потом выныривал снова на поверхность яви, впуская в расслабленный, переставший кусать сам себя мозг отдельные фразы. В какой-то момент он понял: то ли сказка закончилась, то ли, может, царманка запуталась и бросила её. Так или иначе, она уже больше не говорила. Она пела. Остатками сознания Сарк улавливал что-то про звёзды, про то, что царманское животное «кот» везёт кого-то на царманский спутник… Сарк знал, что это за животное, но теперь не мог вспомнить — он стал представлять его и решил, что у него должна быть мягкая волнистая шерсть, большие рога и почему-то уши. Потом животное плавно оторвалось от земли и, вращая ушами, полетело в густую черноту космоса — к звёздам. Его кудрявые шерстяные бока слегка покачивались, и Сарк тоже покачивался на них. Его продолжало покачивать, когда он снова начал осознавать себя собой, на Цармане, а не в космосе. Но он уже был не в царманкиной постели — кто-то поднял его и нёс. Потом что-то будто тряхнуло его, одновременно по-прежнему крепко сжимая, и, приоткрыв глаза, Сарк определил: это Шесса спрыгнула с царманкиного подоконника с ним на руках. — Не проснулся? — прошептала царманка сзади, за оконной рамой. — Дрыхнет, что ему, — Шесса бережно обхватила одной рукой его затылок, чтобы голова, видимо, не слишком болталась. — Иначе мигом бы у меня своими ногами пошёл. И некоторое время, пока снова не уснул, Сарк наслаждался этим лёгким покачиванием, этим близким, тёплым почти-объятием. Так тесно они с Шессой соприкасались друг с другом только когда дрались. Но вот она пришла за ним и теперь несёт его домой — его старшая сестра. В ту ночь он не видел неправильных снов.

***

На следующий день, приходя в школу, Геля была твёрдо уверена, что друзей у неё не осталось. Но Туся как обычно сидела за их партой, как обычно поздоровалась, сунула под нос линейку с феями из журнала «Фея»: «Смотри, что мне купили!». — Красиво, — сказала Геля, потому что было красиво, но тут же перешла к сути. — А чего, мы не поссорились, что ли? — Это ты поссорилась, — заявила Туся, — а я тебя простила. Так и быть, дружи со своим Серёжей. Но только после школы, ясно? И чтоб в меня больше не играли, я согласия не даю! Да ты возьми её в руки, поверти, там внутри водичка перекатывается! В класс вошёл Серёжа и тоже совсем как обычно помахал Геле, громко сказал: «Пхивет! Ты сегодня после школы не уходи только, хохошо?». Геля помахала ему тоже, улыбаясь во весь рот, даже дальними не до конца проросшими зубами. Потом она взяла у Туси линейку и покрутила в руке. Там внутри перекатывалась водичка.