Охота на ведьм

      —Тоскуешь?       Захар прервал своё занятие и проследил глазами за Нателлой, неспешно обошедшей его из-за спины. Он ненадолго застыл с ножиком в одной и кусочком дерева в другой руке, глядя как она убирает чистые тарелки в шкафчик для посуды.       Тоскует? Ничуть. С Нателлой не затоскуешь. Мается, изводится — ещё как! Столько времени прожить в пусть и приятной компании, но в чуждой обстановке, не совершив ни одного привычного дела, не видя ни одного нового лица — попробуй не изведись! Даром что ранее каждое встречное им лицо было новым: лишь единожды, за редчайшим исключением, с каждым новым знакомым пересекалась линия его судьбы; потому и ни по кому определённому он не скучал, но по пёстрой свистопляске личин, по неостановиму потоку проходивших мимо него людей — да. А сами по себе что они ему, эти люди? Для Захара они значили только заработок и прочие земные благости. Забавно, что именно они, а не нечисть. Не было бы в мире чудищ, народу он был бы не нужен; а не было бы людей, всё одно: кто бы ему платил? Да и был бы вообще смысл в борьбе против монстров?       Так было устроено его существование: оставляя позади несметное число людей, блуждать от одного города к другому, от зари до зари, от одного пристанища к следующему. Никогда ловцы нечисти не обзаводились своим жильём: не принято было, да и долг не позволял. Для охотника за тварями дорога — его дом. Дом вечный, нерушимый, дом, которому нипочём никакая беда, который не изветшает, не завалится, не покосится ни на вершок. Так проходила добрая половина его жизни, хотя когда-то, в его доохотничью бытность всё было совсем не так. Всё было как у людей.       А сейчас? Как назвать то, в чём он живёт сейчас?       —А? Да нет… А это, — он кивнул на ножик, —это я так, от скуки.       На столе уже лежало несколько деревянных фигурок: медведь, птичка и человечек. Захар доделывал ему пару. Нателла присела на лавку напротив и взяла одну игрушку в руки.       —Как славно выходит!..       —Правда что ль? Я вообще раньше такое не пробовал делать.       —Не может быть! Не верю.       Он усмехнулся.       —Нравится? Ну и здорово. Пусть останется от меня на память.       Выражение спокойной радости исчезло с его лица. Брови сползли друг к другу, взгляд посмурнел. Вдруг стало в самом деле тоскливо.       Весна пришла в лес внезапно. Тёплыми ветрами она почти целиком выдула сугробы, оставив только в низинах, оврагах да у корней редкие кучки старого снега. Река окончательно победила лёд и нынче полноводно и величаво катилась мимо берега около их дома вниз, в сторону деревни; Захар добывал воду для хозяйственных нужд теперь в ней, а не из снега. Кое-где через прошлогоднюю жухлость уже начинала пробираться свежая травка молодого зелёного цвета. Лес помаленьку наполнялся всякой живностью. В воздухе пахло теплом, обновлением, пробуждением, долгожданным оживлением. И предчувствием скорых перемен.       А ведь когда-то Захар так страстно желал, чтобы эти самые перемены не заставили себя ждать, мечтал покинуть дом Нателлы ещё до зимы. Кто ж знал, что за это время года всё изменится настолько, что охота уйти угаснет.       —Память о тебе у меня и так останется. Навсегда!       Она, сделав жест рукой, произнесла это несколько торжественно, пробудив в его взгляде интерес.       Через несколько мгновений на стол перед ними опустился прилетевший из соседней комнаты стеклянный шар. Нателла легонько коснулась его поверхности и сквозь туманную пелену поступила картинка. Внутри шара уменьшенная копия Захара колола дрова. Он это делал не далее как утром, вот, вот, и картуз тогда с головы у него упал! А потом прервался на короткую передышку и левой рукой отёр пот со лба. Поразительно переданная точность недавних событий не оставила сомнений — это повтор его прошлого, целиком хранящегося в шаре.       —Вот так вот. Буду смотреть, когда тоска нападёт, — подтвердила догадки Нателла. Картинка сменилась, и теперь шар показывал ясный зимний день и Захара с топориком, собирающего хворост в чаще далеко от дома.       Его вдруг охватило волнение. Нателла же может увидеть вообще всё! Даже как он ходил в баню и уборную. Вот срам-то…       —Ну вот ещё! Я что, развратница какая, чтобы подглядывать?!       Он и позабыл ненароком, что она теперь умеет слышать его мысли. Оба от души расхохотались.       —Мне с тобой и разговаривать теперь не обязательно! — весело произнёс Захар.       —Ну нетушки!.. Я наоборот хочу тебя послушать. Расскажи что-нибудь.       —О чём же?       —О чём угодно. О жизни. Как люди простые живут? Что делают?       —Ты что ж, не можешь со своим колдовством за кем-нибудь подсматривать? — он указал на шар. Ему было, в общем-то, не жалко рассказать ей о чём угодно, но хотелось утолить и своё любопытство.       —Я могу наблюдать только за теми, кого знаю сама. К деревенским некоторым могу заглянуть, теперь вот и на тебя посмотреть. А кого-то, кого никогда не встречала, увидеть не получится. Я знаю немного, как крестьяне живут, поглядываю, когда делать нечего. Скукота, а не жизнь у них, как по мне.       Захар неопределённо пожал плечами. Судить о жизни простого люда он не брался, сам уже почти забыл, какая она.       —Ну-у… Наверное всамделе скучная, если для них приход охотника это событие невесть какое. Хотя и для городских тоже… Охотников любят, чего уж там.       Он ненадолго умолк, думая, как перевести беседу в другое русло. Разговор о былом он решил не продолжать. Да и говорить с колдуньей об охотничей жизни всё равно что с голодным о пряниках — не к месту.       —Поди принимают везде, как родных? — однако решила спросить Нателла, —Потчуют, развлекают, холят и лелеют?       —Ещё бы.       —Вот оно как. И много где ты побывал?       —Ещё спрашиваешь!.. Я уж всех мест-то и не упомню.       Некоторое время она молча сидела, положив голову на сложенные руки, и ничего не спрашивала, дожидаясь, пока он сделает последние отрезы ножом и закончит фигурку.       —Есть такие места, где тебе больше всего понравилось бывать?       —Наверное… — задумчиво произнёс Захар, —Хотя, ежели б мне взаправду понравилось где, я б там и остался.       —А как же твоё ремесло?       —Забросил бы к чёрту.       —В самом деле?       —Ага.       Собиравшаяся с ответом Нателла забавно поджала губы, как маленькая девочка, отрешённым взглядом смотря на лежавшие на столе фигурки.       —А чем же ты бы занимался, чтобы на хлеб заработать?       —Да уж прокормился бы как-нибудь, руки-ноги есть, голова тоже. Вроде даже и не кретин совсем.       Она смешливо фыркнула, но тут же приняла серьёзный вид.       —И какое тогда должно быть то место?.. Ну, в котором бы тебе понравилось и ты бы остался?       Захар крепко задумался. То место должно быть… спокойным. Таким, чтобы живя в нём, не знать опасностей и лишений, а если и испытывать потрясения, то только радостные и счастливые. Чтобы никогда боле не чувствовать нужду напиваться допьяна, чтобы не искать в фальшивом веселье забытья. Чтобы… — Захар вдруг оторопел от этой мысли — чтобы засыпать и просыпаться с одной и той же женщиной, а не с хороводом пастушек. Чтобы, возможно, завести там с ней детей и вот так же неумело, но старательно мастерить им игрушки из дерева, качать их в люльке, катать на плечах… Пусть его и раздражали чужие дети, своих — он всё твёрже в этом убеждался — он бы полюбил. Это место… Это не точка на карте. Это состояние, куда стремится его душа; а где это будет находиться: в горном селе, в большом или маленьком городе, в деревушке у реки, да хоть в землянке — не имеет значения. Всё равно пока что его желанный дом существует только в его мыслях.       Суждено ли этим мечтам когда-нибудь стать действительностью? Или наступление тех самых перемен будет для него возвращением на прежнюю дорогу?       —Не знаю, — чтобы не утонуть в пучине печальных раздумий, ответил Захар.       Нателла, всегда тонко угадывающая его настроение, расспросы не продолжила.       —Почему бы тебе отсюда не перебраться куда-нибудь к людям? — пока она с удивлением глядела на него, Захар продолжал, —Оно понятно, что ты тут уже ко всему привыкла, а в другом месте всё сызнова начинать, но неужто не хочется попробовать по-другому пожить? Сколько ты уже в этом лесу?       —С самого детства.       —И не надоело?!       Нателла помотала головой.       —Среди людей мне жить опасно.       —Так ты подальше куда уйди. Не в эту деревню, само собой, а в город какой большой. Устрой в каком-нибудь тайном месте себе всё вот как здесь, — он обвёл рукой, —и занимайся колдовством.       —Вычислят рано или поздно.       —Да ну! Ты ж баба умная, придумаешь, как всё скрытно сделать.       —Не отрицаю, — тихо усмехнулась Нателла, —Но что мне делать там, в другом месте? Одной? Чем я буду заниматься? — она помолчала, —Да и… я не думаю, что смогу когда-нибудь покинуть лес.       —Да почему?! Тут же ничего толком нет!       Она посмеялась, не размыкая губ.       —Нет, Захар. Тут есть всё, что мне нужно.       Он смолк, вдруг пристыдившись, что так резко высказался, хоть по Нателле и нельзя было сказать, что его слова её задели. Они, должно быть, не найдут понимания друг у друга, следовательно, незачем начинать спор.       —А если бы… Ну, не буду загадывать, что такое случится, это я так, просто фантазирую… Но вдруг… Если я когда-нибудь отсюда снимусь, где мне лучше найти дом? Что бы ты посоветовал?       Захар малость поразмышлял.       —В городе каком-нибудь.       —Почему?       —Ну не в деревню же тебе.       —В деревне людей меньше. Может, за знахарку или травницу у них сойду.       —Ну да, ну да!.. А дела по дому как без магии делать будешь? Со скотиной сама повозишься? Её кормить и убирать каждый день надобно…       —Ну тогда я не буду скотину заводить!.. — поморщилась ведьма.       —С животными тяжко, а без них ещё хуже. Молоко, яйца, я уж про мясо не говорю, где достанешь? Тогда за деньги надо покупать, а их где возьмёшь? О-о, ещё же убираться, стирать, жрать готовить надобно! Ручками всё делать придётся! Воды для стирки натаскать знаешь сколько надо будет? А для бани ещё больше! И всё самой.       —И правда…       —Ежели хозяйство не потянешь, то в город тебе надо. Там тоже хлопоты по дому придётся делать, но в городе жить легче намного. И интересней, чем в деревне будет. Ну, там больше всего, всякого. Лавки со всяким добром, жральни, лекарь всегда хоть один да есть, даже в самом маленьком городке. Рынок тоже. А на праздники ярмарки всегда устраивают!.. Вот это красота, конечно… Чего там только нет.       Нателла подпирала голову ладонью, готовая жадно внимать любым его словам, служившим ей проводниками в неведомый для неё мир за пределами леса. На столе стояла лампа, и блики тёплого огонька отражались в наполненных интересом и любопытством глазах, но и без света глубокий тёмный взор просверкал бы окутавший комнату полумрак, который по обыкновению настаёт в весенние, солнечно растущие дни. «Расскажи», — тихо, с желанием, какое можно услышать у детей, когда они просят сказку, произнесла она. Слово, пусть и коротенькое, было излишне; Захар и без всяких просьб сам с радостью утащил бы её в водоворот действительно приятных воспоминаний.       Как жаль, что речью нельзя в полной мере передать цвета и краски, звуки и музыку, запахи и ароматы ярмарочного безобразия! Захар говорил, говорил, говорил, а сам тайно сердился на себя за то, что он такой бездарный рассказчик, что язык у него хорошо подвешен только для брани и ругани. Но Нателла, кажется, сполна довольствовалась и таким скудным — как он считал — повествованием. Время от времени она мечтательно отводила глаза в сторону и улыбалась, словно представляя себя там, в весёлой базарной суматохе. В эти мгновения она, наверное, прогуливалась у себя в воображении по украшенной флажками, плакатами и афишами городской площади с корзинкой для покупок в руке, выбирала, где подешевле купить фунт мяса и овощей к нему, высматривала, где посвежее да повкуснее еда, отвлекалась на зов лавочника, торгующего симпатичными безделушками, что так нравятся бабам: бусы, колечки, шкатулки, серёжки, зеркальца, гребни, платочки — а что, ведьма не женщина, что ли, неужто не захочет продать глаза? Иногда (или не иногда) она заглядывается на балаганных артистов: на танцоров, музыкантов, актёров, акробатов и фокусников. И мысленно видит всё, что когда-то видел Захар вживую.       А фокусники поразили Нателлу больше всего.       —Да это, должно быть, колдуны!..       —Нет, ты что, их бы поймали.       —И как тогда они творят такие вещи?       Захар пожал плечами.       —Руки у них ловкие.       —И что? А человека в ящике распилить как ловкость поможет?       —Да у них знаешь сколько добра всякого для фокусов имеется? И всё по-хитрому устроено! Чтоб со стороны народ смотрел и дивился, мол, как это они так могут? А ежели сзади подглядеть, то видно все секреты. Я про ящик не знаю, но когда один с картами фокус показывал, я увидел, как он это вытворяет. Он, значит, руками двигает быстро, и когда кажется, что карта исчезает, то это он её на самом деле за ухо себе или под шляпу прячет, а потом как будто из рукава достаёт. А на деле она и не девается никуда. И с ящиком что-то такое же происходит, стало быть.       Не сказать, что Нателла в полной мере удовлетворилась объяснением, но взбудораженное выражение сползло с её лица.       Вдруг её губы заиграли ухмылкой.       —Готова поспорить, что вот так ни один фокусник не может, — лукаво сказала Нателла и красивым изящным движением провела рукой над деревянными фигурками.       Игрушки волшебным образом ожили. Отдалённо напоминающие человечков кусочки дерева вскочили на ноги и пошли навстречу друг другу, поклонились, разошлись, обернулись и начали путь сначала. Птичка взвилась над столом, трепеща отделившимися от туловища крылышками, покружилась, приземлилась и принялась клевать и крутить головой. Косолапый деревянный медведь привстал на задние ноги, помахал передними и разинул пасть, будто зарычал.       —Ого… — только и смог вымолвить заворожённый Захар, неотрывно наблюдая за движением фигурок.       —И никаких тайных секретов! — Нателла улыбнулась и поводила перед собой руками с широко расставленными пальцами, —Чистая магия.       Тем временем представление сменилось, и теперь деревянные куколки разыгрывали уже знакомую им обоим сцену. Птичка тревожно взметнулась в воздух и принялась кругами летать над столом. Хищник вдруг грозно двинулся на человечков. Он неуклюже переступал лапами и угрожающе мотал головой совсем как настоящее животное. И совсем как тогда внезапно бросился в атаку. Но у той фигурки, которая считалась мужской, в руках из ниоткуда возник крошечный деревянный топорик. Вторая, условно женская, стояла рядом с первой плечом к плечу. Когда зверь почти настиг их, мужичок оглушил того ударом топора, а женщина замахала на медведя руками, и того стало отбрасывать. Первая фигурка ещё много-много раз ударила животное топором, и объединёнными усилиями они наконец-то повергли хищника. Птичка приземлилась и принялась весело прыгать и безголосо щебетать. Человечки крепко обнялись и, празднуя победу, закружились, взявшись за руки. Такого не было на самом деле, но Захару этим движения в исполнении маленьких фигурок понравились.       Никакой даже самый мудрёный фокус не стоял рядом с тем, что только что устроила Нателла. Ярмарочные артисты, пусть и выкидывали неописуемые, необыкновенные вещи, но творили своё прирученное волшебство исключительно на потеху неискушённой публики и собственной славы ради. А тут — совершенно незатейливая штука, зато сделанная для него лишь одного. Маленькое, но настоящее чудо, явно далеко не пик Нателлиных магических умений, но исполненное с душой и искренним желанием развлечь его, развеять его непонятную печаль.       (И она неплохо с этим справилась).       Помимо двигавшихся деревяшек, до конца их беседы так и продолжавших жить своей жизнью, Захар поразился ещё нескольким вещам, казалось бы, объяснимым, но заставившим его изумиться до глубины души. Нателла никогда не видела почти никаких цветов, кроме лесных. Как выглядят розы, фиалки, пионы, тюльпаны, которые Захар много раз замечал у цветочниц на тех же ярмарках, для неё оставалось загадкой. Она ни разу в жизни не носила украшения, а из всего бабского скарба пользовалась только зеркалом и щёткой для волос. Не беря в расчёт некоторые ягоды и лесной дичок, ей были неведомы вкусы никаких других фруктов. Да и вообще, ей не доводилось пробовать столько разной еды…       —А говоришь, всё-то у тебя имеется, и ничего не нужно.       —Но правда же… Мне полностью хватает всего, что у меня есть.       —И неужто не хотелось бы больше всякого в жизни увидеть и попробовать?       Нателла пожала плечами.       —Я всю жизнь распрекрасно жила, не нуждаясь почти ни в чём. А теперь, когда ты мне о стольком рассказал, я уже как будто про всё и узнала. Так что ничего, справлюсь как-нибудь и без всего этого. Лучше ещё что-нибудь расскажи!..       Она не солгала, не приукрасила, говоря о своих скромных потребностях, но Захар всё равно не поверил, что такую жизнь можно считать полноценной. Нет, не «не поверил», а отказался принимать ход Нателлиных мыслей, отказался соглашаться с тем, что ей неведомо тайное желание выйти за границы привычного бытия. Тем паче, она вся сияла таким неподдельным интересом, пока слушала; так, бывало, глазели на него зеваки, кому посчастливилось застать его приготовления к вылазке.       Он мастерил новую куколку, пока пересказывал Нателле эпизоды своей прошлой жизни, а когда отвлёкся от вырезания вдруг заметил, что она уснула прямо за столом. Ну в самом деле, как дитя: набегалась за день, нахлопоталась, творя свою колдовскую суету, а под вечер, разомлевшая от его историй, провалилась в дрёму, не добравшись до кровати. На её спящее лицо, выглядящее очень миловидным и словно помолодевшим, спадали волосы, оставляя на виду совсем малую часть: кусочек щеки, лба, да сомкнутые тоненькие веки, загороженные частоколом густых ресниц. Дыхание, полное спокойного сна, было ровным. Даром, что пленённая ночными грёзами, она была прекрасна, как утренняя заря. Разбудить — всё равно, что согрешить.       Вот бы также заснуть рядом — но после увиденного сон не придёт к нему ещё долго. Вот бы избавиться от необходимости укладывать хозяйку в её хозяйскую кровать. Вот бы выколоть себе глаза и вырвать сердце, заставляющие его испытывать этот запретный, ненужный трепет, пустивший по всему телу волну, что вот-вот достигнет края плоти. Вот бы впасть в состояние бездушной куклы, оказавшись под гипнозом, и на чуток утратить доступ к своим чувствам — на самую малость, только чтобы взять её на руки, пройти несколько шагов до постели и опустить. Вот бы не набрасывать лоскутное покрывало на её плечи. Вот бы не слышать этот маленький сонный вздох, тоненький и нежный, какой может вырваться только из женской груди. Вот бы сгореть на месте и рассыпаться в пепельный прах.       Сколько раз он видел женщин, но лишь Нателле бессчётное число раз удавалось довести его до немого исступления. Ведьма, ведьма, ведьма! Захар медленно распрямился и попятился до порога комнаты, не отрывая взгляда от лежащей в кровати Нателлы. Тихо-тихо вышел, почти неслышно прокрался к двери, затворил без единого скрипа и стремительно двинулся в помрачневшую в преддверии ночи чащу.       Не помог ни свежий воздух, несмотря на весну, казавшийся ледяным по сравнению с тёплотой дома, ни добрая сотня быстрых шагов. Хоть на бег переходи — бестолку. Как от этого убежишь, если оно с тобой?       Захар кусал губы, нещадно хватал себя за волосы, царапал лицо и давил пальцами на глаза — может, справится, если руки будут повыше и не потянутся к причинному месту, или если болезненное ощущение отвлечёт от бунта, охватившего низ туловища. Тяжёлое дыхание всё больше походило на глухие стоны. Возбуждённый, потревоженный запретный желанием дух неистово метался между сознанием и телом, всё больше тяготея к последнему.       Нет, за разум бороться ещё можно, а там, дай бог, и плотское возбуждение уйдёт. Нельзя хотеть ведьму. Нельзя! Какой бы красивой и необыкновенной она не была, нельзя и всё! Захар мысленно повторял придуманный для собственного убеждения аргумент, и чем больше он о нём думал, тем больше терял веру в него.       Глупый довод! Глупый, потому что пришёл на ум не от разума, а от отчаяния. Разум неумолимо толкал другую мысль: давно, давно женщины не было! Схватка с собственным сознанием стремительно оборачивалась неизменным — и низменным — поражением.       Остался ещё один, не отличавшийся надёжностью, но последний возможный способ. Как же глупо, смешно, стыдно и жалко он, должно быть, сейчас выглядит, раз дошёл до этой крайности! К молитвам Захар не обращался даже во время опаснейших своих вылазок, а теперь, впервые за много лет вдруг решил упросить господа ниспослать ему — подумать только! — смирения и сил на повержение непокорного тела, вожделеющего греха, которому раньше он предавался с особым удовольствием.       Никогда он не учил ни одного обращения к богу, но одна маленькая строчка, гласившая что-то про соблазн, сама всплыла со дна старой памяти. Захар исступлённо, как заведённый болванчик, без конца повторял скудное «не введи во искушение», стоя на коленях перед каким-то деревом и цепляясь руками за ветки растущего в его корнях лысого кустика. От позабытой молитвы осталось совсем ничего, древесный ствол едва ли походил на иконостас, но господу, если он в самом деле всемогущ, милосерден и неравнодушен к страданию грешника, должно хватить и этого малого.       «Не введи во искушение, не введи во искушение, не введи во искушение…»       Ночной холод всё больше наседал на лес. Со лба крупными каплями катился жаркий пот.       «Не введи во искушение, не введи во искушение, не введи во искушение…»       Нателла, наверное, крепко спит и видит какой-нибудь очень приятный сон, которому улыбается сквозь дрёму. И в уголках глаз собираются морщинки, и лицо у неё сияет.       «Не введи во искушение, не введи во искушение, не введи во искушение!..»       Она очень красивая, когда улыбается.       «Не введи во искушение!.. Не введи во искушение!.. Не введи во искушение!..»       Она снова в его голове!..       «Не введи во искушение! Не введи во искушение! Не введи во искушение!»       То ли столь малого отрывка молитвы было недостаточно, то ли у усталого к ночи от дневных забот бога уже не нашлось сил ниспосылать одинокому просителю избавления от страдания — как бы то ни было, к воззваниям господь остался глух. Проклиная себя, Захар, прикусив через рукав рубахи плечо, потянулся вниз, проник под одежду и быстро-быстро задвигал рукой. И всё равно сквозь сжатые зубы: «не введи во искушение!..»       Выпустив протяжный стон под конец действа, за которое в давнишнюю бытность козлинобородый дьячок, заведовавший церковным приютом, нещадно его бил по рукам, голове и всему, до чего мог дотянуться, а после чего запирал в наказание в сарае, Захар отдышался, как после длительного бега, отёр пот с лица, развернулся и прислонился к стволу. Теперь некому было задавать ему трёпку кроме внезапно очнувшейся совести. Ожидаемо, грехопадение принесло лишь краткий миг наслаждения и обрушило на взбудораженную душу целую гору сожаления.       Ещё долго сидел он, остывая от жара. Ухнула неподалёку сова, крикнула ещё какая-то неизвестная, промчавшаяся почти над его головой ночная птица. Кто посуеверней да потревожней уже бы с ума сошёл от страха, но Захара такая ерунда не пугала. Чего пугаться, когда знаешь, что кричит всего-навсего птица, а не какой-то лесной дух, и что кричит она, потому что так ей положено, а не потому что созывает нечисть на шабаш? Когда штука понятная, она не пугает; совсем другое, когда такая неразбериха творится, что не знаешь, куда себя деть. Захар вот не знал. Собственные чувства, как назло захлестнувшие его, как всякое живое существо с приходом весны, представлялись страшнее любого ночного демона.       «Не введи во искушение, да избави нас от лукавого,» — внезапно вспомнилось окончание молитвы. А что же там до?..       А как он будет после?