Баллады барда-бродяжки

Осень вступает на улицы тихо, медленно — и неотвратимо. Как убийца день за днем по чуть-чуть травит вино — так и она неторопливо вызолачивает изумрудные кроны, а потом — листок за листком обнажает черные ветви. Оророн ежится, кутаясь в парку; весь его образ устарел лет на пятнадцать, наравне с густой начесанной на один глаз челкой и колечком в нижней губе. И это еще пушистая опушка капюшона скрывает и тоннели в ушах, и многочисленные проколы по ушной раковине, так, что никакие каффы уже не закажешь, и штангу с шипами в левой брови. Фонарь перед подъездом мигает. Может, где-то эпоха и шагнула в сторону энергосберегающих ламп, гаснущих в отсутствии движения, но не в их крохотном дворике: здесь новый асфальт становился старым через пару месяцев, а перекладывать его, как нарочно, руки у администрации доходят только глубокой осенью, ближе к первому снегу. Оророн закуривает тонкую дамскую сигарету, стащенную из тетушкиной пачки ментоловой отравы, но после первой затяжки сигарета долго тлеет вхолостую, выстилая дорожку дыма к небесам. Только когда замерзают пальцы с короткими черными ногтями, взгляд Оророна перестает настороженно скользить по открытому пространству двора, по припаркованным автомобилям и обращается на осыпающий пальцы пепельный столбик. Так долго мигавший фонарь гаснет. Становится мучительно тихо, и только где-то с другого края двора начинает шуметь о ветви поднявшийся ветер. По асфальту скребут-шуршат сорванные со своих законных мест сухие листья и опавшие крылатые семена. Эхом отчуждения вдали лает собака. Внутри поднимается тревожное чувство: будто кто-то смотрит на тебя из темноты и вынырнувшая из ниоткуда рука-лапа вот-вот схватит за капюшон, утаскивая в никуда. Листья шуршат все ближе, Оророн отмахивается от круговерти взмывшего в воздух добра, торопливо делает последнюю затяжку. Сигарета вспыхивает маяком во тьме, будто горячий уголь, готовый быть вонзенным в возникшую из тьмы пасть. Губы обдает едкость и ментоловый холодок. Этот осенний вальс, кружащий сорванные с ясеня семена, уже давно не касается струн его души, не радует, только пугает, и уже не ощущая на губах и языке горечи тлеющего фильтра, Оророн сминает бычок в кулаке. В дырявой перчатке образуется очередная неровная дырка, но он даже внимания не обращает: лишь украдкой бросает окурок в урну, вжимая голову в плечи, а потом перебегает в сторону подъезда, в один прыжок преодолевая ступени. Нужно успеть, пока не загорелся свет. Пальцы ощупью вдавливают пищащие мелкие кнопки: каждую со своим звуком, и порядок давно и надежно отработан. Будто последовательный пианист, Оророн вслепую перебирает кнопки и дергает на себя приветственно запищавшую дверь. И закрывает ее за собой, прежде чем фонарь снаружи вспыхивает снова. Ноги несут по лестнице — двенадцать с половиной ступеней, пролет, еще столько же. Обогнуть консервную банку-пепельницу с окурками, не загремев на весь дом. В кармане крепко сжаты ключи — ни одна лампочка не горит на лестничных клетках, а на выключатели Оророн не жмет принципиально. Вставить на ощупь ключ, надавить мыском ботинка на низ двери, чуть нажать на ручку, повернуть ключ до щелчка… Дверь раскрывается ровно настолько, чтобы он юркнул в тепло квартиры и лихорадочно закрылся внутри… оставив замок без внимания. Внутри, в тепле и шуме — смутно знакомом своей тональностью гудении холодильника, плавном звучании ритмичной музыки из поставленной повыше колонки — дышащее в затылок чувство тревоги отступает в бессилии, как море разбивается о скалы. Оророн стаскивает ботинки, наступая на задники, расстегивает парку, разворачивается — и оказывается в тепле пахнущих выпечкой объятий. Руки беспомощно застывают на чужих плечах, пальцы даже сквозь рубашку обжигает жар кожи. Оророн утыкается замерзшим носом в подставленную ключицу, выставленную на обозрение краешком выреза. Смуглая рука протягивается ему за спину. Дважды щелкает нижний замок и скрипит пружина защелки внутреннего. — Привет, — негромко улыбается Ифа ему в волосы, и Оророн опускает вскинутые в напряжении плечи, а потом поднимает на него глаза. — Привет, — хрипит он растерянно, жмурясь, когда Ифа слегка наклоняет голову, чтобы потереться носом о его нос. В голове упорно крутится, что на нем должна быть шляпа. Впрочем, если он ляпнет такое снова, Ифа опять на Хеллоуин вырядится бароном Самди. И раскрасит лицо гримом черепа. А может и не на Хеллоуин. Может, он зайдёт в комнату, прикроет дверь, пошебуршит — и выйдет наружу благородным красавчиком с лицом, сияющим неоном на скулах во тьме, уже через четверть часа. А может, покрутит пальцем у виска, и скажет, что его парень совсем уже с катушек слетел. Дереализация в последнее время совсем доконала, но от того, что Оророн знает, как зовется чувство «отсутствия земли под ногами» и «не настоящесть окружающего мира», легче ему не становится. Ифе приходится мириться со многим, а грузить его каждый раз кажется совсем уже свинством. Впрочем, Ифа отлично читает его и сам. Но чаще ничего не говорит. И отвлекает, вот как сейчас: стягивает парку, вешает ее на крючок, не дав им ни одного лишнего мгновения провести порознь. Возвращает руки себе на плечи, а свои кладет Оророну на талию, растирая поясницу сквозь водолазку до мурашек. Целует в висок, крепко и бережно. Натяжение в виске, неощутимо давившее все это время, становится чуть легче. Но Оророн уже от этого вздыхает с облегчением, благодарно закрывая глаза, и подставляет второй висок, а потом скулу, а потом щеку, и только в конце, словно неохотно — губы. — Мой руки, чайник вот-вот закипит, — понимающе улыбается Ифа, стоически проложив маршрут губами по предложенным точкам по второму кругу. — Я дома, — с опозданием гудит Оророн ему в плечо, скрывая румянец. — С возвращением, — моментально откликается Ифа — и улыбается. Даже если Оророну кажется, что этот мир — не настоящий, и эта жизнь — лишь сон, выдумка разума на грани… Ифу и так все устраивает. А Оророн заземляется в его руках, расслабляется — и отбрасывает нелепые подозрения прочь. Мало ли, что могло быть в прошлой жизни? Главное, что в этой они снова вместе.

***

На расстоянии сотен миров от этого, Тейват до основания осквернен, опустошен, разорен и разрушен Бездной. Памятники цивилизации изъела коррозия, а в небе не осталось даже ошметков столетиями державшейся фальшивой заплатки. И Бездна, изничтожив все уже существующее, в качестве финального — драматического — аккорда, словно мифический Уроборос, кусающий себя за хвост, обернулась вспять — и уничтожила саму себя в том числе. Ничего не осталось. И никто не остался. Цикл завершился. Миру предстояло новое начало. 15.11.25 — 16.11.25