Баллады барда-бродяжки

Ифа приходит, когда закат приобретает карминовый оттенок над горизонтом, а воздух меньше пахнет сухой травой и больше — обещанием росы. В этом нет ничего странного или предосудительного — Ифа часто делает выбор в пользу остановки на ночь у знакомых, чтобы утром продолжить свой неустанный труд. Какуку, питающий слабость к его фирменному заврианскому печенью, с гоготом летит в сторону кухни, где Оророн всегда держит в сохранности доверенные запасы. По уровню шума ассистент и братан Ифы может соперничать с Ахавом, только иметь с ним дело — в разы приятнее и легче. Сам шаман заглядывает в чужое лицо, терзаемый тревогой: что то видел за день его закадычный друг, с чем пришлось бороться? Но этим вечером в глазах ветеринара все ещё горит свет, и страх за самого Ифу утихает до приемлемой силы — Оророн разжимает пальцы, до боли вцепившиеся в черенок лопаты, вонзает её в землю и следует за тяжело ступающим от усталости мужчиной, больше всего желая подхватить под руку и подставить плечо. Он не делает — потому что ветеринар не оценит. Иногда Оророн думает, что вот-вот засунет ему в задницу все его принципы, но причинение блага силой еще никого не доводило до добра. Приходится сцепить зубы и не поддаваться внутренним порывам. Ифа не ранен. Он просто измотан своим трудом, и сумка за его спиной почти пуста — на дне звенят чистые, но уже не обернутые ничем инструменты, а порошки и листья, ещё позавчера кулечками заполнявшие походной мешок доверху, истрачены. Нескончаемая работа — достаточно емкое описание каждого нового дня знаменитого завроветеринара. Оророн оценивает слой пыли на чужом лице, морщинки в уголках глаз, складки у губ — скорбные или от улыбок — и по ним более-менее понимает, каким был день. Входит в дом вслед за гостем, ночующим у него шесть ночей из декады — и выдает полотенце: лучший помощник от усталости ума — поход на помывку к водопаду. Каждый раз, когда он озвучивает подобное, Ифа смотрит на него с укоризной, но на альтернативу — обливание водой из колодца — не соглашается. Протесты, однако, никогда не затягиваются — особенно если Оророн берет с полки второе полотенце для себя, и идёт мыться вместе с ним. Он как раз только днем выстирал с любовью вытканные изделия и высушил недалеко от разложенных по пергаментам трав — чтобы их легкий аромат пропитал ткань. В конце концов — такое случается довольно часто. Некоторые привычки можно привить только личным примером и многократным повторением. Дойдя всего-то до навеса, Ифа тяжело выворачивается из плаща, бросив его поверх спинки грубо сколоченного стула, снимает шляпу, сбрасывает сапоги — Оророн щурится на дюжину мозолей, краснеющих на стопах — и по утоптанной до черноты земле идет к водопаду первым, ступая чуточку неровно от боли и попадающих под ногу острых граней камней. В какой-то момент желание добраться побыстрее побеждает здравый смысл, и Ифа сворачивает с каменистой дорожки на влажную, а местами и вовсе даже зыбкую, холодную траву. Шаман, подумав, возвращается в дом — и докладывает в корзину к умывальным принадлежностям термос с чаем, кусок мясного пирога, новую бритву и жирный крем, а взамен крышки водружает на эту горку легкую обувь, сшитую скорее для дома, а потому по большей части тряпичную. А потом следует за прокладывающим свой путь через сочную, кое-где высокую траву, другом. В отличие от него — по тропинке, как нормальный человек, которым ни один шаман по определению не является. Даже если Ифа слишком устал от еды — наступит момент, когда холод взбодрит тело, наступающие сизые сумерки сменятся звездной ночью, и тогда костер на привычном месте, где Оророн месяц за месяцем облагораживает палатку, подкашивая траву и стаскивая в кучку дрова, вновь вспыхнет ярким пламенем.

***

У водопада Ифа тяжело ложится на каменистую землю, холодную и чуточку влажную от росы. Оророн шикает на него, бросая на лицо тяжелое покрывало, которым накрыл корзину. — Завтра опять будешь жаловаться, что застудил поясницу, — ворчит он. Ифа, криво усмехнувшись, соглашается с его бесцеремонностью — и привстает ровно настолько, чтобы небрежно расстелить по земле результат кропотливого труда друга. Сшитое из кусков, покрывало восхитительно плотное, шерстяное, тяжелое — Ифа вспоминает десятки, сотни ночей, когда мог только мечтать лежать на подобном, укрываться от пронизывающего холода, так часто идущего не снаружи, а изнутри. Оророн суетится, раздувая огонек костра, а потом жующий травинку Ифа одним глазком подсматривает, как раскрасневшийся от глубоких выдохов друг решительно раздевается, небрежно скинув на край покрывала свои вещи и первым заходит в воду. По мнению Ифы — одинаково ледяную в любое время года. — Ты либо идешь мыться и потом есть пирог, либо я ухожу, — растирающий мыло по ноющей шее, Оророн смотрит на него через плечо, и в мерцании его глаз Ифа видит решимость, с помывкой никак не связанную. — Угрожать едой, — ворчит Ифа, привставая на локте, — так жестоко! — Ой-ей, братан! — поддакивает спикировавший сверху Какуку, и Ифа быстро понимает, что банка с печеньем на кухне Оророна успешно опустошена. Планирующий Какуку целится ударить ему в затылок, и подскочившему Ифе ничего не остается, кроме полной капитуляции: он торопливо раздевается, неаккуратно раздирая несколько мозолей в процессе, обнажая синяки от ударов крыльев и толчков, пару царапин, наскоро замазанных мазью… В холодной воде становится лучше: уходит боль, скованность, а потом вынырнувший и оказавшийся совсем рядом Оророн снимает с него шляпу, придержав шнурок, и мерзнущий Ифа моментально прилипает к теплому телу, поймав то в крепкие объятия. — Поймал, — негромко констатирует Ифа; пальцы сами собой спускаются к закруглению ягодиц. Моргнувший Оророн склоняет голову, а потом пристраивает себе на мокрые волосы его шляпу и сдвигает ее к затылку, после чего упирает подбородок в ключицу Ифе, глядя перед собой совершенно бесстрастно. — Поймал — неси ответственность, — без особого запала констатирует он очевидное, и улыбнувшийся Ифа тут же целует его куда-то в скулу. — Только побрейся, а то опять будем думать, аллергия у меня или новое мыло слишком убойным получилось. Из чистой вредности Ифа с полуулыбкой задумчиво мычит над самым ухом шамана-полукровки, после чего нехотя выпускает того из своих рук. — Давай сюда свою бритву и шампунь, — смиренно вздыхает Ифа. — Отмоюсь от благоухания заврианских гнезд, а потом попрошусь на ночь во вполне конкретное гнездышко… человеческое. — Ну если отмоешься, — с сомнением тянет Оророн, на миг сжав его пальцы в своих, — то конечно. И бредет на берег, чтобы, поковырявшись в своей будто бы бездонной корзине, через Какуку передать ему бритву вдобавок к дрейфующему по кругу бутыльку с шампунем. Через десять минут околевший в холодной воде Ифа снимает последнюю мыльную полоску щетины со своего подбородка, через пятнадцать Оророн уже кутает его в полотенце, под которым Ифу можно, при желании, потерять два раза. Через полчаса в кружках из скорлупок разливает пряный аромат чай, а огонь слизывает крошки с выложенного на плоский камень пирога. А спустя еще десяток минут Ифа и Оророн, закутавшись в полотенца и покрывало, прикрытые ими со всех сторон, неторопливо целуются, завершая во всех отношениях тяжелый день на приятной ноте. Костер у маленькой палатки возле водопада горит до рассвета. 18.08.25 — 08.11.25